Раки бросились отступать. Нет, это не раки. Вождь раков оказался кипящим на костре котелком. Или не котелком? Кажется, Петрович обжегся. Он замотал головой, отталкивая флягу. И тотчас отключился.
Им, деревенским мальчишкам, взрослые охотно доверяли ночной выпас лошадей. Попоив коней на отмели, ребята оставляли их пастись тут же, на берегу. Лошади – животные умные, им ребячий догляд не нужен. Какое же это было наслаждение: печеная картошечка на углях, посыпанная крупными кристалликами соли, хруст разламывающихся раковых панцирей, за которыми пряталось нежнейшее мясо! Пьянящий запах цветущего клевера прохладными волнами накатывал на собравшихся у костра деревенских мальчишек, а ультрамарин летнего неба на востоке разбавляли робкие краски восходящего солнца.
Счастье кончилось враз. Мать получила похоронку. Петра, ее мужа и отца Толи, завалило на шахте. Надо ехать, забирать тело.
Деньги на дорогу пришлось занимать у богатой соседки. Позднее ей достался их дом. Дом – сказано громко. Обыкновенная деревенская избенка. На скорую руку Петр срубил ее после свадьбы. Помыкавшись и не найдя работы по душе в родной деревне, он рискнул и отправился на угольные разработки. Там обещали хороший заработок.
Похороны отца Анатолий помнит смутно. Вот фигура матери. Женщина в черном сурово поджимает сухие губы. Гроб, обтянутый кумачом. Председатель колхоза произносит речь. На сороковой день – поминки.
И вот Толя и мать едут на телеге, запряженной деревенской Мартой. Путь их лежит до ближайшей железнодорожной станции.
В деревне, перед отъездом, держа поводья, местный механизатор Иван Кузьмич уговаривал молодую вдову:
– Смотри, Мария, может, все-таки останешься? Петра не вернуть, а мальца твоего я усыновлю. Мне работящая хозяйка во как нужна! Да и женщина ты видная, молодая, красивая!
Мария глядела куда-то в пространство невидящим взором. Слова Кузьмича нисколько не трогали ее. Сознание вдовы сжалось, казалось, до внутреннего хруста. Пальцы побелели, как у мертвой.
Как же так произошло с Петенькой? Люди говорили, что деревянные опоры не выдержали, обвалились. Погибли все, кто был в разрезе. Говорили, что люди не мучились: смертушка забрала их сразу.
Она вспомнила большой холщовый мешок, пахнувший хлоркой, с биркой у завязок. Кажется, там были его ноги. Ей посоветовали мешок не открывать, а хоронить покойного в закрытом гробу.
Мария вспоминает, как расписывалась в двух ведомостях. В одной – о получении тела, в другой – о получении вспомоществования. Этих денежек и на гроб едва хватило!
– Стой! Кто идет? Стрелять буду!
– Свои!
– Пароль!
Разведчики называют пароль. Потом объясняют:
– Командир взвода, Петрович, на мине подорвался. В медсанбат эвакуируем.
– Жаль, молодой парнишка!.. Ему бы жить да жить…
– Да ничего, вроде живой. Правда, крови много потерял, пока тащили.
Стараясь не раскачивать плащ-палатку с тяжелораненым, разведчики спустились в траншею. По ходам сообщения добрались до медсанбата.
– Что у вас? – Подполковник медсанчасти вышел разведчикам навстречу, затягиваясь самокруткой. Его халат покрывали бурые пятна. Марлевая повязка закрывала половину докторского лица.
– Осколочное, на пэпээме подорвался!
Подполковник нахмурился. Строгим голосом, не терпящим пререканий, приказал:
– Быстро раненого на носилки! Награды и документы у него заберите.
У дежурного разведчики зарегистрировали тяжелораненого: ФИО, звание, номер части и подразделения. Двое в последний раз взглянули на своего командира.
Солдатики в белых халатах, накинутых поверх бушлатов, подхватили носилки с Петровичем и скрылись в недрах полевого госпиталя.
– Раздеть! Раны промыть! Скажу, когда стол освободится! – Подполковник бросил на бойцов усталый взгляд. – Поторапливайтесь, лейтенант наверняка много крови потерял. Медлить нельзя. Как скажу – сразу на стол.
В помещении госпиталя было жарко. Раны снова напомнили о себе пульсирующей болью. Петрович услышал собственный стон. Едва ворочая распухшим языком, прошелестел:
– Воды, братцы…
Один медбрат, кромсавший ножницами маскхалат и гимнастерку, своего занятия не прервал. За водой сбегал второй.
– Перед операцией много воды нельзя, – объяснил он Петровичу.
Ему смочили влажной марлей губы и влили в рот несколько столовых ложек воды.
Он лежал на операционном столе голый, прикрытый лишь коротенькой простынкой. С ран на животе и в паху смыли запекшуюся кровь, и страшными они не казались. Но вот левая нога… Синюшная, с ядовитой прозеленью, в клочьях кожи, свисавшей с голени, она давала разительный контраст с правой ногой, чистой и белой.
Подполковник прищурился.
– Гангрена! От обморожения? Не имеет значения. Ткани омертвели. Готовьте инструменты, будем ампутировать. Анестезия… Дайте-ка ему стакан разбавленного спирта. Свяжите руки. В рот вставьте палочку, не то зубная эмаль треснет.
Стакан спирта, поднесенный медсестричкой, сделал свое дело.
