– Слушай меня очень внимательно, – заговорил он тихо-тихо, ощущая, как шелест его слов опутывает и парализует волю начальника караула. – Ты сейчас сделаешь всё, что я скажу. Всё. Для тебя нет ничего важнее. Только мои приказы имеют силу. Только служение мне имеет смысл. Ты повинуешься только мне…
Редкие рыжеватые брови офицера поползли вверх, и тут Штернберг с силой ткнул его в солнечное сплетение жёсткими пальцами, видя, как расширились от боли его зрачки, и одновременно вламываясь в его слабое, внушаемое сознание. Почти забытое ощущение: словно опускаешься на самолёте сквозь пелену облаков к острову чужого мироощущения, посреди моря чужих воспоминаний, чувств, надежд и сетований. Целый мир. Сколько таких миров Штернберг уже взламывал на своём веку?
Вбить гранитный обелиск собственных целей в топкую равнину чужого сознания, пронзить им насквозь чужой разум. Лицо офицера будто выцвело – или это пелена слабости и дурноты застила Штернбергу глаза. Слишком много сил отнимала ментальная корректировка, непозволительно много для него сейчас.
– Иди. Иди проверяй посты. А дальше ты знаешь, что делать.
Начальник караула медленно пятился прочь. Глаза его стали младенчески-беспомощны. Он, этот ни в чём не повинный человек, совершенно не способен будет понять, что с ним происходит, – в том случае, разумеется, если всё удалось и всё пойдёт как надо. Что ему говорил Штернберг, офицер не вспомнит даже под пытками, но до пыток дело не дойдёт. Очень скоро начальнику караула ни с того ни с сего нестерпимо захочется убить своих подчинённых, стоящих на посту у ворот импровизированной тюрьмы. Расстрелять их прежде, чем те успеют что-либо сообразить. Затем открыть и заклинить замок на воротах, распахнуть их, войти внутрь и там застрелиться самому. У заключённых в распоряжении окажутся заряженные автоматы и несколько минут на то, чтобы добраться до длинного тоннеля, который берёт начало совсем недалеко отсюда и ведёт на поверхность. Тоннель, так же как и здесь, перегорожен решёткой с воротами, но замка там нет, лишь стальной засов и пара часовых. Среди заключённых – совершенно точно, Штернберг почувствовал, – находится Фиртель, а у Фиртеля – план подземелий, наверняка уже заученный им наизусть. Узников много, очень, и у них ещё достанет сил на то, чтобы лавиной прокатиться по немногочисленным часовым, что попадутся им на пути – полным ходом шла эвакуация, и количество охраны в последние дни сильно сократилось.
Это видение –
…А меткой стрельбе его научил отец, с десяток лет тому назад. Собственно, лишь за две вещи Штернберг был отцу благодарен – за то, что тот выискал деньги на образование сына, и за то, что научил стрелять, пусть с руганью, с беспрестанными унизительными напоминаниями о косоглазии. Отец никак не мог взять в толк, что у Штернберга не двоится в глазах, видит он только одним, здоровым, глазом и, при правильно подобранных очках, видит хорошо, если не считать отсутствия пространственного зрения. Позже Штернберг иногда думал: неужто отец, давая волю своей досаде, никогда не боялся того, что в один прекрасный день болезненно-гордый подросток, по горло сытый оскорблениями, может выстрелить из пистолета не в намалёванную на деревянном щите мишень, а в него самого?..
Не доходя до следующего поста охраны, Штернберг остановился и прислушался.
И вот раздались выстрелы. Два, один за другим. Пронзительный скрип петель – и, чуть погодя, третий выстрел. По тоннелю прокатилось эхо автоматных очередей. Штернберг свернул в тёмную нишу одного из тупиковых, недостроенных боковых коридоров и подождал, пока мимо пробегут к тюрьме несколько солдат.
Он хотел было выйти из недостроенного коридора, но вместе с холодным дуновением невесть откуда взявшегося сквозняка ощутил, что не один здесь. Кто-то смотрел ему в спину – и уже готов был нажать на спусковой крючок.
– Стоять! – Штернберг мгновенно повернулся, выбросив руку с пистолетом в сторону зияющей темноты. – Опустить оружие! Выйти на свет! – Металлическое эхо его голоса забилось в гранитной глубине, уходя всё дальше.
Боковой коридор, оказывается, вовсе не был тупиком: шёл параллельно большому тоннелю и вновь соединялся с ним где-то ближе к тюрьме. В темноте смутно обозначились тощие ободранные фигуры, они двигались бесшумнее теней, а мысли их были спутаны чёрной сетью того же страха, от которого щемило в подреберье у Штернберга. Первый из призраков шагнул ближе к свету и оказался заключённым в полосатых лохмотьях, босым – чтобы деревянные башмаки не стучали по полу. Заключённый наперевес держал автомат, один из тех, которыми ещё недавно были вооружены часовые у решётки, но в животном оцепенении, заворожённый многолетним лагерным ужасом, таращился на офицера – а Штернберг в таком же леденящем секундном замешательстве смотрел на него.
– Да стреляй ты! – выкрикнули из темноты.
