Но чтобы доктор убедился, насколько все серьезно, пусть сейчас занесет в историю болезни одну важную дату. Да-да, в историю болезни, это ведь документ. У нас декабрь тридцать четвертого? Седьмого ноября в Москве должны были пустить метрополитен. Но не успели. Запишите: первый испытательный поезд от Сокольников до Парка пойдет четвертого февраля. Шестого на нем прокатят делегатов Съезда Советов. А открытие метрополитена для граждан — пятнадцатого мая. Никто еще этого не знает, даже в руководстве метро. Когда даты сойдутся... Ну хотя бы донос на меня напишете! Что я — подозрительный!
— Впервые вижу человека, который сам рвется к чекистам, — буркнул Розинский.
— Я много читал о них, — сказал Климов. — И кое-что даже издавал. Вы знаете чекистов понаслышке, а я — по документам.
— Ну-ну, — сказал Розинский.
У него младший брат служил в «органах» следователем, но Климову это знать было незачем.
А тихий пьяница Климов тоже был не лыком шит. В своем времени он трудился редактором в издательстве, печатал романтическую фантастику про то, как не очень красивые старшеклассницы проваливаются в волшебные миры и становятся там принцессами. Книги о том, что творят в волшебных мирах зрелые домохозяйки, Климов тоже издавал, правда, эту порнографию закон требовал закатывать в полиэтилен, оберегая от старшеклассниц. Там был, конечно, не хардкор, но вполне себе софт-порно.
Отдушиной для Климова, только благодаря которой он не срывался в запой, служила нон-фикшен, и недавно через его руки прошла книга про метрополитен. Как и большинство москвичей, Климов любил метро, гордился им, и непростую историю запуска подземки хорошо запомнил. Он еще и родился пятнадцатого мая, тут не запутаешься.
Если даты совпадут, если даты совпадут... Ну должен же доктор что-то сделать, черт побери!
Климов провалился в мир совсем не волшебный, а донельзя реальный, и сказал себе: раз уж так вышло, надо попытаться изменить его к лучшему. В конце концов, что они могут со мной сделать? Только убить. Но... А если я убитый не умру, а просто вернусь домой?
Он себе придумал много таких «если», чисто для утешения. Чтобы не полезть на стенку и не попасть к буйным.
Он подозревал, что с ним могут сделать очень много всякого прежде чем убить, и это будет мучительно. Но не сидеть же в психушке и загибаться от тоски.
Ведь если он нормально пройдет все положенные инстанции, то в лучшем случае ему где-то через годик, а вернее через два, вручат новые документы и загонят за сто первый километр навечно. А там все шансы угодить под каток тридцать седьмого и загреметь на Колыму. Или в Коммунарку, тут недалеко. Нет, он должен прямо из дурдома попасть в Спецотдел, и чем скорее, тем лучше.
Климов взял тетрадку и начал писать историю будущего, какой ее помнил.
С одним маленьким отличием.
Люди тридцатых, при всех своих очевидно положительных качествах, были фанатичны. Они еще верили в мировую революцию, хотя им уже отсоветовали о ней вспоминать. Они знали: их жизнь полна лишений ради того, чтобы построить самое справедливое в мире общество. Вкалывали и боролись во имя счастья если не детей своих, то внуков. Сказать таким людям, что до распада СССР осталось каких-то полвека — значит подписать себе приговор. Убьют на месте. Задушат вот этими руками.
В детстве у Климова было любимое развлечение: залезть на дачный чердак, где лежали подшивки журналов «Пионер» и «Знание-сила» за шестидесятые годы, — и нырнуть в этот сон золотой. Ах, как вкусно и красиво там рисовали и описывали светлое коммунистическое будущее! Мальчишкой Климов не столько понимал сам, сколько от взрослых наслушался: коммунизма не будет, поезд ушел, а будет все та же разруха в головах и сортирах, как обычно. Но сами картинки оставались восхитительны, не оторвешься.
И в тетрадке Климова будущее выглядело прекрасным. Не без проблем и недостатков — иначе кто поверит? — но его поколение жило при коммунизме. К Олимпиаде-80 новое общество «в основном построено». Только международная обстановка была напряженной. И санкции здорово тормозили родную страну, а то бы мы уже на Марсе яблони сажали.
Климов не называл имен советских руководителей — пусть эту информацию вытряхнут из него на допросах те, кому положено, зарплату отработают. Зато гитлерам и черчиллям досталось от него по полной. Ну и данных военного характера он насыпал сколько мог. Скудно, потому что ничего толком не помнил. Но если улыбнется удача — он придумает, как найти тех, у кого от зубов отскакивают тактико-технические характеристики всего на свете.
Не мог он быть уникальным и провалиться в одиночку.
Вернее — не хотел в это верить.
Потому что от него одного здесь толку как от козла молока. Нужны специалисты. Ученые, инженеры, медики, и непременно энтузиасты военной истории, помешанные на заклепках и калибрах. И все получится.
Наверное.
***