— На начальство сердятся точно так, как сердятся в детстве на отца: исступленно, но молча, боготворя в глубине души.
— Надо попробовать.
— Я вам предоставлю такую возможность. Берите ручку и пишите на мое имя рапорт.
— Какой?
— Вы же хотите домой? Вот и пишите. Или изложите мне причины, по которым вы ослушались моего приказа и назначили Везичу встречу в клубе «Олень». И то и другое означает ваш немедленный отъезд в рейх. В первом случае вас будут бранить за дезертирство, во втором — за нарушение приказа. Даю вам право выбора.
— И я тоже.
— Что?!
— Я тоже даю вам право выбора.
— Штирлиц...
— Ау, — улыбнулся Штирлиц, — вот уже сорок один год я ношу это имя.
— Вы понимаете, что говорите?
— Понимаю. А чтобы вы поняли меня, нам придется пригласить в этот кабинет генерального консула, и он подтвердит получение мною шифровки от Гейдриха, а потом я объясню вам, что было в той шифровке.
— Что было в той шифровке?
— Значит, можно не приглашать Фрейндта? Вы мне верите на слово?
— Я всегда верил вам на слово.
— В шифровке содержалась санкция на мои действия, связанные, в частности, с Везичем. Он нужен Берлину.
— У вас есть связь с Берлином помимо меня?
— Я человек служивый, штандартенфюрер, я привык подчиняться моему начальству...
— А я кто вам?
— Вот я и сказал: привык подчиняться моему начальству. Я не говорил, что не считаю вас начальником. Много лет моим начальником был другой человек, теперь вы, я прикомандирован к вам, вы здесь мой руководитель.
— Не я, — поправил его Веезенмайер. — Фохт, а не я.
— Фохту теперь трудно. Он скорее ваш сотрудник, а не мой начальник. Я не уважаю тех начальников, которые проваливают операцию, играя на себя.
— Какую операцию провалил Фохт?
— Операцию с подполковником Косоричем. С тем, что застрелился. Боюсь, он не доложил вам об этом.
— А в чем там было дело?
— Вы его спросите, в чем там было дело. Или Везича, у которого хранится посмертное письмо Косорича. Там все четко сказано.
— Везич в тюрьме, — отрезал Веезенмайер. Лицо его дрогнуло, видимо, он сказал об этом, не желая того. Он не считал Штирлица врагом, поэтому контролировал себя до той меры, чтобы правильно вести свою партию в разговоре, получая от этого некий допинг власти, столь необходимый ему для завтрашних бесед с разного рода лицами, которые будут помогать Германии в ближайшие дни, а особенно после вторжения.
— Вот и плохо, — сказал Штирлиц. — А что, если он доведет письмо до всеобщего сведения? И все остальное, что собрано у него против нашей группы? Что, если его арест лишь сигнал сообщникам? Что, если лишь этого ждет их МИД?
— Ну и пусть ждет! Мы хозяева положения, Штирлиц.
— Нет, штандартенфюрер. Мы пока еще не хозяева положения. Мы станем ими, когда в Хорватии на всех ключевых постах — в армии, разведке, промышленности — будут наши люди, вне зависимости от того, кто ими формально руководит — Мачек, Павелич или кто-либо третий, имя не суть важно. Каста друзей дороже одного Квислинга.
«Если бы не было постоянной мышиной возни среди них, — подумал Штирлиц, глядя на задумчивое лицо Веезенмайера, — если бы не сталкивались постоянно честолюбие, корысть, личные интересы, я бы не смог столько времени работать в этом нацистском бардаке».
— Вы убеждены в том, что завербуете Везича? — тихо спросил Веезенмайер.
— Убежден в том, что он станет моим другом.
— Вашим?
— Моим.
— Недавно вы говорили, что не умеете отделять «своего» от «нашего».
— Не умею. Став моим другом, он сразу же превратится в нашего друга.
— И в моего тоже?
— Да. Я готов внести коррективу: он станет моим и вашим, то есть нашим другом.
— Договорились. Я с первой минуты знакомства сразу же отметил вас, Штирлиц. Но, если Везич не станет вашим другом, вам придется самому решить его судьбу. Согласны?
— Что делать? Согласен.
— Ну и прекрасно. Пишите на мое имя рапорт.
— Проситься домой?
— Это будет зависеть от того, как вы выполните работу. А сначала пишите рапорт с изложением причин, по которым вам хочется довести операцию с Везичем до конца. Вашим методом, а не нашим. У вас есть документ из Берлина, а мне нужен документ от вас.
«А вот сейчас я заигрался, — понял Штирлиц. — Теперь я не могу задать Веезенмайеру вопрос, который собирался задать ему в свете беседы с Везичем. И отступать поздно».
...Рассуждая о Везиче и его судьбе в системе югославского государства, Штирлиц исходил из того, что чем большее количество людей, населяющих то или иное государство, нуждается в гарантированной защите своих интересов, тем сильнее государственная власть и тем большим авторитетом она пользуется, являясь выразителем интересов большинства.
Однако сплошь и рядом этот объективный закон не учитывается здешними лидерами. Происходит это, видимо, оттого, что власть становится своего рода самоцелью, в то время когда она есть не что иное, как выражение исторической и экономической необходимости, рожденной уровнем развития производительных сил, национальным укладом и географическим месторасположением страны.
