— Живу как живу. Работаю. Много. Иногда попадаются интересные дела с длительными командировками. Правда, в последнее время я старался брать таких меньше, чтобы проводить с семьёй больше времени. Раньше я думал, что всё это важно, а сейчас понимаю, что работа — это всего лишь работа. И какая бы потрясающая ни была — она не стоит того, чтобы не уделять времени близким.
— Почему-то мне кажется — отец с тобой не согласился бы.
— О да, — рассмеялся оперативник, — но он живёт своей жизнью, я — своей. В конце концов, могу ли я осуждать его решения?
— Судить вообще не прерогатива человека. Потому не суди меня. У меня есть причины делать то, что я делаю. Я потерял всё из-за этой чёртовой службы. Друзей, любовь. Чёрт! Да я самого себя потерял. Каждый раз, когда я прихожу в чужой мир и отрубаю голову этой гидры, я на самом деле спасаю таких, как ты. Просто представь: Раскалова нет, службу распускают. Желающие работать дальше отправляются в другую организацию, где на первом месте человек, а не бабки. Те, кто не хочет, — им не подстраивают аварию или что-то подобное. Они становятся теми, кем хотят быть. Писателями, учителями, врачами. У нас есть право на жизнь вне СКАР. А у тебя это право отобрали.
— Дай угадаю: те, кто хочет работать дальше, уходят в твою организацию?
— Да. А что в этом такого? Я даю им шанс не только заниматься любимым делом, но и жить.
— А ты не задумывался, что лично меня всё устраивает? Что я живу так, как я хочу. Понимаю все плюсы и минусы службы, понимаю, куда мне расти, что делать. Мне это нравится. И таких, как я, — много.
— Это ровно до того момента, пока служба не поставит тебя перед выбором: СКАР или твоя жизнь.
— Я уже стоял перед выбором, и не раз. И, кстати, благодаря правильному для себя выбору я сумел добиться каких-то высот, расположения. Да, в конце концов, я женат благодаря правильному выбору! Ты же приходишь в мою жизнь, чего делать не имеешь права, и разрушаешь её.
— Ты наивен. Наверное, и я был таким.
— Я не наивен. Я противник насильственных изменений. Что бы с тобой произошло, если бы ты узнал, что ты не принимаешь решения сам?
— Забавно, иногда мне кажется, что это чья-то злая шутка. Что на самом деле я ничего не решаю, а иду по какому-то пути, потому что этого хочет кто-то другой.
— Тогда зачем ты принимаешь решение за других? Наш мир не идеален и никогда идеальным не будет. Мы видели много миров. Разных. Странных. И мы лезли в их строй ровно настолько, насколько нам позволено. Согласно уставу, согласно правилам…
— Да все эти правила и уставы существуют только ради выгоды одного человека. Одного. Как же ты не понимаешь?!
— Слушай, Раскалов не дьявол во плоти. Он сложный мужик, это бесспорно, но как не быть таковым, когда руководишь такой службой?
— Именно. Ты даже представления не имеешь о том, что есть другой метод. Я его активно использую. И не поверишь — работает. Люди довольны.
— Даже те, кто попал к нам в плен?
— Да. Потому что хотя бы какое-то время они пожили нормальной жизнью.
— Что такое эта мифическая «нормальная жизнь»? Кто дал тебе право определять, что есть нормально, а что — нет? В моём понимании я живу нормальной жизнью. Кашалот живёт нормальной жизнью. Отец. Лиза. Егор. Эля…
— Кто? — услышанное имя ножом резануло по сердцу Матвея.
— Эля. Моя жена. Мы встретились в одном из объектов Седьмой. У поселения, в котором мы познакомились, забавное название…
— …Просветление.
Матвей поднялся и бросил полный ненависти взгляд на дубликата. Ему удалось сделать то, чего не смог бывший оперативник.
Он спас её.
***
В НИИ на Профсоюзной улице вовсю кипела работа. Аналитики СКАР бегали от кабинета к кабинету, подсовывая Кашалотову и Раскалову ненужные сценарии, за что моментально получали гневные замечания. Марченко сидел, закинув ногу на ногу, бесцеремонно закуривая новую сигарету из своего позолоченного портсигара.
Анатолий Эдуардович ходил по кабинету, что-то бормоча себе под нос, изредка останавливался, смотрел на карту и продолжал кружить на одном месте. Кашалотов полностью перешёл на нецензурный русский. Времени оставалось всё меньше, а план, как им достать обоих Матвеев Фёдоровых, не вырисовывался.
— Слишком много рисков, — сетовал Раскалов, — слишком много.
— Мы не могли давать таких гарантий, — кричал Кашалотов на абсолютно спокойного Марченко, — чем ты думал, твою мать?!
— Игорь Сергеевич, я исходил из того, что имел в данный момент. Почему мы не можем спасти обоих?
— Можем. Но если они уже мертвы?
— Тогда придётся многое объяснять, — ответил Раскалов. — В любом случае оставлять дубликата в живых нельзя. Слишком много рисков.
Дверь кабинета распахнулась, внутрь шёл легендарный руководитель оперативного отдела СКАР в отставке.
— Какого хера, Толя?! — раздражённо спросил Евгений Николаевич. — Ты мне вообще не собирался говорить?!
— А где ты был?! — спросил тот в ответ. — Я тебя что, по всем объектам искать должен?!
— Ты прекрасно знал, где я, и ровно в тот момент, когда мой сын исчез, тебе следовало мне сообщить!
— Ну прости, сам видишь, что здесь происходит. Я послал за тобой, как только смог.