Франсин начала его забывать. Сначала забыла рот: представляя лицо любимого, она видела только верхнюю часть, а нижнюю как будто стерли ластиком. Его глаза из светло-карих превратились в темные, а ведь они были именно светлые – проницательные, нервозно-карие. Лишь когда от нее начал ускользать нос Артура – превращаясь в идею носа, схематичную черточку, – Франсин осознала, что и его уши – закругленные или заостренные? мочки сросшиеся или свободные? – тоже незаметно испарились из ее памяти.
Но все-таки. В отсутствие Артура и даже сколько-нибудь четкого образа Артура ее любовь к нему крепла. Франсин очень тосковала. И размытый образ любимого даже ей нравился – он был еще лучше самого человека.
После сессии Марла устроила вечеринку. Со всего потока ей одной хватило простодушия это сделать. «Хочу погулять от души, как в Огайо», – сказала она. Какое-то время Марла обдумывала тему мероприятия и наконец попросила Франсин отксерить готовые приглашения.
– Марла, это бред, – сказала Франсин. – Никто не придет на…
– Ошибаешься!
– Тебе не кажется, что нам уже… поздновато? Мне двадцать девять, а Дэвиду из нашей группы вообще
– Нет, людям как раз такого и не хватает.
– У него и дети есть.
Марла накрутила на палец кудряшку Франсин.
– Фрэн, – многозначительно прошептала она, – милая, невинная Фрэн! Послушай меня. Мы – девушки. И мы даем другим девушкам и парням возможность увидеть друг друга голышом. Увидеть чужие
– Мы уже не школьники.
– Народу соберется тьма!
– И даже не студенты.
– Франсин Кляйн. Вечеринка состоится. Всем людям, слышишь,
Неделю спустя в квартире на Кенмор-Сквер состоялось первое общественное мероприятие с того дня, как Артур Альтер поставил свою подпись на договоре аренды.
За полчаса до вечеринки Франсин пила вино одна, у себя в комнате, одевшись… нет, скорее, раздевшись до скромной ночной сорочки, которая могла запросто сойти за обычную одежду для сна в случае, если вечеринка не удастся. В девять часов вечера на диване в гостиной, стыдливо прикрывая область паха подушками, сидели лишь несколько нервных аспирантов первого года обучения.
– Верь в меня! – сказала Марла через дверь, за которой Франсин якобы читала. – Просто верь! И не смей ложиться в кровать – по крайней мере, одна.
Естественно, к одиннадцати гостиная уже кишела полуголыми гостями, многим из которых было порядком за тридцать: они выпивали и беседовали, придумывая поводы потереться о чье-нибудь бедро или плечо.
Когда Франсин вышла из спальни – заключив по шуму из гостиной, что вечеринка все-таки состоялась, – уже изрядно поддатая Марла Блох в коротеньком шелковом кимоно закричала:
– Поприветствуем Франсин Кляйн!
Раздались и почти сразу стихли робкие аплодисменты.
Атмосфера была напряженная: голая кожа и ид. В закоулках крошечной квартирки вовсю материализовывались подсознательные желания. Чересчур одетые юнгианцы в платьях и перчатках плясали под Принса. Какая-то первокурсница и ассистент кафедры сплелись в объятьях на диване: ее соски и его эрекция уверенно выпирали из-под блестящей материи нижнего белья. Изголодавшаяся по любви Франсин поддалась всеобщему волнению: ее голые ноги терлись друг о друга под длинной сорочкой, разжигая на щеках характерный румянец.
– Это ваша квартира?
В кухне, прислонившись спиной к холодильнику, стоял незнакомец в повязанной через плечо белой простыне. Она доходила ему до середины голени, откуда внезапно начинались парадные черные носки.
– Мы знакомы? – спросила Франсин, доставая из холодильника пиво.
– Я приятель Марлы. – Он кивнул в сторону гостиной, где парень с фермерским загаром внимательно щупал ткань ее кимоно.
– А, Марла… Наш массовик-затейник. Только не говорите, что вы из…
– …Цинциннати.
– А я из Дейтона.
– Шутите?
– Неужели все здешние огайцы друг друга знают?
– О да, нас тут целая диаспора. Как раз хотел сказать, что ни разу не видел вас на наших встречах.
– Ха. Видимо, меня не приглашали.
– Считайте, что теперь пригласили. Мы собираемся по воскресеньям на борту «Конститьюшена» и играем в юкер. – Он легонько ударил своей банкой по банке Франсин. – Меня зовут Дейв.
– Франсин.
– Месснер.
– Кляйн.
Дейв Месснер напоминал ей по меньшей мере трех мальчиков из синагоги «Бет-Авраам» в Дейтоне. У него были крупные уши и широкий лоб. На нижней части лица доминировали ноздри. Ему было двадцать восемь, и он уже начал лысеть (примерно по третьему типу шкалы Гамильтона-Норвуда). Но стоило ему улыбнуться – а сейчас он улыбался, – как черты его лица становились мягче и приятней.
Месснер изучал финансы.
