Альтруисты полностью

— Ага, — кивнул Фейнштейн. — Там огромные деньги замешаны. Серьезно, Мэгги. Можно очень хорошо заработать.

— А с каких это пор ты у нас такой предприимчивый? Ты разве не химик по специальности?

— Мои родители думают, что я учусь на медицинском.

— Ого, — подивилась Мэгги. — Как тебе удается водить их за нос?

Фейнштейн пожал плечами:

— Это не трудно. Они вопросов не задают.

Майки посмотрел на нее многозначительно и одними губами произнес слово «развод».

— Ой. Извини, — вслух ляпнула Мэгги.

— За что?

Майки отвернулся.

— Так, а теперь играем с чувством! — проорал скрипач.

— Да нет, это я так… Слушай, Фейнштейн, ты не обидишься, если я поговорю с Майки наедине? В его спальне?

— Нет, конечно. Валяйте.

Она жестом подозвала Майки. Тот медленно встал и повел ее за собой по коридору.

— Я и не знала, что Фейнштейн приехал, — сказала Мэгги, как только за ними закрылась дверь.

— У него сейчас трудные времена. Родители разводятся. И оба требуют, чтобы он дал в суде показания в их пользу.

— Давай не будем об этом.

— О’кей. — Майки почесал затылок. — Я, вообще-то, рад, что ты приехала. Рад тебя видеть. Помню, ты говорила, что мы предназначены для других вещей и других людей, но… Я все равно рад.

На глаза навернулись слезы. Увидев Майки — да и Фейнштейна, если уж на то пошло, — она словно вернулась в студенческую пору. Одно его присутствие моментально перенесло ее в прошлое, в Сент-Луис. Туда, где мама еще была жива.

— Ты хоть иногда меня вспоминаешь? — спросил он.

— Иди сюда. — Мэгги привлекла его к себе и поцеловала.

— Но… Фейнштейн… — пробормотал Майки, пока она стягивала с него футболку.

Они разделись и упали на матрас, застеленный старым нежно-голубым бельем, которым он застилал кровать еще в универе.

Мэгги оседлала Майки, поместила его в себя, наклонилась и поцеловала его в шею. Но как бы она ни гнала от себя непрошеные образы, память вновь и вновь возвращала ее на реку Мерамек. Жара. Во рту пустыня.

Она закрыла глаза.

Было время, когда Мэгги нравилось заниматься сексом. Она переспала с несколькими однокурсниками, и хотя непринужденность тех случайных связей пришлась ей по душе, сама культура беспорядочного секса превращала человека в эмоционального пуританина. Майки был одним из немногих, кто не боялся показать девушке свой интерес. Это дело быстро вошло у них в привычку: секс был достойный и максимально обоюдоприятный (при условии, что твой партнер — юный консерватор). Однако после маминой смерти Мэгги начала отдавать себе отчет, какой вред может причинить тело — себе и другим. Вот уже два года она пыталась испытать то непринужденное, ничем не омраченное удовольствие, привлекала Майки к своим поискам, но всякий раз возвращалась ни с чем.

— Ты похудела? — прошептал он.

Она закрыла ему рот. По телу пополз колючий жар. Она увидела постер «Лицо со Шрамом» на стене и стопку книг на прикроватной тумбочке. «Алхимия финансов». «Слово в защиту Израиля»^{10}.

— Прости. Я не могу.

— Что не можешь?

В реке плавала ее блевотина.

Мэгги проглотила ком в горле:

— «Алхимия финансов»? Не слишком возбудительно.

— Сказала мажорка с открытым на ее имя трастовым фондом.

— Ты совсем охренел? — Она скатилась с него, легла на спину и скрестила руки на груди. — Лучше бы молчал, ей-богу.

— Извини.

— Зачем ты так сказал?!

— Мэгги, — взмолился он, — прости!

— Кончи уж как-нибудь сам.

Он закрыл глаза, положил руку ей на бедро и минуту спустя, застонав и содрогнувшись, замер.

— Что я вообще тут делаю… — сказала она.

Они молча лежали рядом. Дыхание Майки успокоилось. И тогда он спросил, не приехал ли к ней отец.

Мэгги прыснула:

— Я голая. Ты голый. Что за вопрос, блин?!

— Так он приехал?

— Нет…

— Ты недавно с ним виделась?

— Нет!

— Тогда, может, с братом встречалась?

Она покраснела:

— Тебе-то какое дело?

— Просто интересно.

— Интересно.

— Просто в универе ты начинала первой, когда хотела выпустить пар.

— Неправда!

— Вспомни-ка: после Дня благодарения, после зимних каникул, в родительский день…

— Ладно, ладно, ладно!

Ну вот опять: восприимчивость и наблюдательность. Откуда? Может, она недооценивала Майки? Хотя, откровенно говоря, недооценивать его было очень легко. Да и вообще — выносить ему оценку. Он был еврейский мальчик из Уайт-плейнс. Мэгги даже никогда не спрашивала его о детстве, ведь все и так было предельно ясно: летний лагерь, непременное участие в Маккабианских играх^{11}, проникновенная речь на бар-мицву (написанная в соавторстве с гиперопекающим родителем). Экзамены на «отлично», бесплатная поездка в Израиль…

— Знаешь, это был даже не трастовый фонд. Я вообще не мажорка, если уж на то пошло. Ты ведь это понимаешь?

— Не совсем.

— Бездушная скотина!

— Ну серьезно, в чем разница-то?

— Во-первых, никакого трастового фонда на мое имя нет. Просто я получила наследство, потеряв очень близкого человека. Во-вторых, до смерти мамы я даже не знала, что мне полагается какое-то наследство. У меня нет мажорского менталитета, а именно это имеют в виду люди, называя кого-то мажором. И в-третьих, я отказалась от денег!

— Неужели?

— Да!

— Только ты еще не совсем от них отказалась, верно?