Шагах в десяти, среди смешанной и неверной тени, стоял длинный, худой человек, без шапки, с худым улыбающимся лицом. Он нагнул голову и, опустив руки, молча рассматривал меня. Его зубы блестели. Взгляд был направлен поверх моей головы с таким видом, когда придумывают, что сказать в затруднительном положении. Из-за его затылка шла вверх чёрная прямая черта, конец её был скрыт от меня верхним краем амбразуры, через которую я смотрел. Обратный толчок крови, вновь хлынувшей к сердцу, возобновил дыхание, и я, шагнув ближе, рассмотрел труп. Было трудно решить, что это – самоубийство или убийство. Умерший был одет в чёрную сатиновую рубашку, довольно хорошее пальто, новые штиблеты, неподалёку валялась кожаная фуражка. Ему было лет тридцать. Ноги не достигли земли на фут, а верёвка была обвязана вокруг потолочной балки. То, что он не был раздет, а также некая обстоятельность в прикреплении верёвки к балке и – особенно – мелкие бесхарактерные черты лица, обведённого по провалам щёк русой бородкой, склоняло определить самоубийство.
Прежде всего я подобрал деньги, утрамбовал их в мешочек и спрятал во внутренний карман пиджака; затем задал несколько вопросов пустоте и молчанию, окружавшим меня в глухом углу города. Кто был этот безрадостный и беспечальный свидетель моего счёта с необъяснимым? Укололся ли он о шип, пытаясь сорвать розу? Или это – отчаявшийся дезертир? Кто знает, что иногда приводит человека в развалины с верёвкой в кармане?! Быть может, передо мной висел неудачный администратор, отступник, разочарованный, торговец, потерявший четыре вагона сахара, или изобретатель перпетуум-мобиле, случайно взглянувший в зеркало на своё лицо, когда проверял механизм?! Или хищник, которого родственники усердно трясли за бороду, приговаривая: «Вот тебе, коршун, награда за жизнь воровскую твою!»[26] – а он не снёс и уничтожил себя?
И это, и всё другое могло быть, но мне было уже нестерпимо сидеть здесь, и я, миновав всего лишь один квартал, увидел как раз то, что разыскивал, – уединённую чайную.
На подвальном этаже старого и мрачного дома желтела вывеска, часть тротуара была освещена снизу заплывшими сыростью окнами. Я спустился по крутым и узким ступеням, войдя в относительное тепло просторного помещения. Посреди комнаты жарко трещала кирпичная печь с железной трубой, уходящей под потолком в полутёмные недра, а свет шёл от потускневших электрических ламп; они горели в сыром воздухе тускло и красновато. У печки дремала, зевая и почёсывая под мышкой, простоволосая женщина в валенках, а буфетчик, сидя за стойкой, читал затрёпанную книгу. На кухне бросали дрова. Почти никого не было, лишь во втором помещении, где столы были без скатертей, сидело в углу человек пять плохо одетых людей дорожного вида; у ног их и под столом лежали мешки. Эти люди ели и разговаривали, держа лица в пару блюдечек с горячим цикорием.
Буфетчик был молодой парень нового типа, с солдатским худощавым лицом и толковым взглядом. Он посмотрел на меня, лизнул палец, переворачивая страницу, а другой рукой вырвал из зелёной книжки чайный талон и загремел в жестяном ящике с конфетами, сразу выкинув мне талон и конфету.
– Садитесь, подадут, – сказал он, вновь увлекаясь чтением.
Тем временем женщина, вздохнув и собрав за ухо волосы, пошла в кухню за кипятком.
– Что вы читаете? – спросил я буфетчика, так как увидел на странице слова: «принцессу мою светлоокую…»
– Хе-хе! – сказал он. – Так себе, театральная пьеса. «Принцесса Грёза». Сочинение Ростанова. Хотите посмотреть?
– Нет, не хочу. Я читал. Вы довольны?
– Да, – сказал он нерешительно, как будто конфузясь своего впечатления, – так, фантазия… О любви. Садитесь, – прибавил он, – сейчас подадут.
Но я не отходил от стойки, заговорив теперь о другом.
– Ходят ли к вам цыгане? – спросил я.
– Цыгане? – переспросил буфетчик. Ему был, видимо, странен резкий переход к обычному от необычной для него книги. – Ходят. – Он механически обратил взгляд на мою руку, и я угадал следующие его слова:
– Это погадать, что ли? Или зачем?
– Хочу сделать рисунок для журнала.
– Понимаю, иллюстрацию. Так вы, гражданин, – художник? Очень приятно!
Но я всё же мешал ему, и он, улыбнувшись, как мог широко, прибавил:
– Ходят их тут две шайки, одна почему-то ещё не была этот день, должно быть, скоро придёт… Вам подано! – и он указал пальцем стол за печкой, где женщина расставляла посуду.
Один золотой был зажат у меня в руке, и я освободил его скрытую мощь.
– Гражданин, – сказал я таинственно, как требовали обстоятельства, – я хочу несколько оживиться, поесть и выпить. Возьмите этот кружок, из которого не сделаешь даже пуговицы, так как в нём нет отверстий, и возместите мой ничтожный убыток бутылкой настоящего спирта. К нему что-либо мясное или же рыбное. Приличное количество хлеба, солёных огурцов, ветчины или холодного мяса с уксусом и горчицей.
Буфетчик оставил книгу, встал, потянулся и разобрал меня на составные части острым, как пила, взглядом.
– Хм… – сказал он. – Чего захотели!.. А что, это какая монета?
