— Не желая подвергать неприятным испытаниям свое самолюбие, иной из нас предпочитает сохранять постоянно между питомцем и собой расстояние, — пожалуй, большее, чем следовало бы. Так спокойнее и легче. Гораздо сложнее научить детей понимать грань возраста и отношений, чтобы не забывали о ней… как в хорошей семье не забывает сын, даже в минуты самой сердечной близости, о том, что перед ним отец.
— Это верно сказано! — обрадованно воскликнул полковник. — Но… простите, мне кажется, как-то неполно… тут еще что-то должно быть о педагогической терпеливости…
Боканов удивился совпадению мыслей:
— Представьте себе, товарищ полковник, именно об этом я очень много думал и пришел к выводу: только тот из нас достигнет в воспитании значительных успехов, кто, веря в оправдывающуюся терпеливость, последователен и настойчив. Легко наказывать, расточать громы и молнии, много труднее кропотливо, изо дня в день выпрямлять натуры. Наша партия дает великие образцы терпеливого перевоспитания крестьян в коллективистов, любовного выращивания дружбы между народами советской страны. И каждый раз, когда мне, нам хочется отмахнуться от «чернового труда», мы должны вспоминать эти образцы и… вооружиться терпением. Да, прекрасная должность — быть на земле человеком, но вдвойне прекрасна должность воспитателя советского человека.
Сергей Павлович неловко умолк, с досадой подумав: «Выспрение получилось… в мыслях все проще». Зорин с большим удовлетворением слушал Боканова: «Действительно, они очень выросли, — подумал он об офицерах, — и руководить ими так, как мы это делали два-три года тому назад, уже нельзя. Вмешательство, советы — должны быть тоньше и глубже… Нам самим надо многому учиться, иначе отстанем, а жизнь не терпит этого».
Стрелка светящихся часов на перекрестке улиц приближалась к двенадцати.
Офицеры поднялись со скамейки; крепко пожав руки и попрощавшись, расстались.
Авилкин и Самсонов катаются на «гигантских шагах». Они берут разбег и, взлетая на веревке в воздух, по кругу догоняют друг друга.
Проносясь над землей, успевают обменяться только что услышанными новостями.
— Коваль говорит: Семена Герасимовича чествовать сегодня будут, — сообщает Самсонов и стремительно летит вниз.
Быстро перебирая ногами, отталкивается от земли и снова взлетает вдогонку Павлику.
— За что чествовать? — чуть не сталкиваясь с другом, успевает опросить Авилкин.
Сорок лет безупречной педагогической деятельности! — важно выговаривая слово «педагогической», поясняет Сенька и плавно опускается вниз. Толчок. С полминуты они летят рядом.
— Коваль говорит: наградят орденом Ленина. Утром получили приветственную телеграмму от нашего главного генерала из Москвы…
Помолчав немного, он добавляет:
— Так и написано — младшему лейтенанту Гаршеву…
Удивительный народец! Внешне: наивные глаза, беспечный вид, будто ни о чем, что касается взрослых, не знают и знать не хотят, на лице безмятежность простачков, а на самом деле — поразительные осведомленность и наблюдательность. Лучиком из уголка глаза, будто бы и занятого в это время чем-то своим, осветил все, вобрал, запомнил… — и спрятал лучик под бесхитростными ресницами — словно и не было ничего.
— Наградят! — тоном многоопытного человека убежденно подтверждает Авилкин.
— Я дал бы орден и нашему капитану, и капитану Васнецову, думаешь, ему легко меня русскому языку учить, когда я такой несобранный, — он с удовольствием произнес это однажды услышанное слово. — Слушай, а давай мы…
Они разминулись, догоняют друг друга. Наконец, поравнялись, и Павлик закончил:
— … давай ребят подговорим, выделим делегацию от нашего отделения приветствовать Семена Герасимовича.
Сеньке предложение друга понравилось.
— Давай! — охотно согласился он и, став на землю, высвободил ногу из петли.
Они отправились советоваться с Алексеем Николаевичем и ребятами.
Пробегая коридором второго этажа, Самсонов из окна увидел внизу, на улице, возвращающуюся с тактических занятий первую роту.
— Гляди, гляди! — восхищенно воскликнул Сенька и схватил друга за плечо.
— Красота! — захлебнулся Павлик, весь подавшись вперед.
Самсонов и Авилкин проследили глазами, пока рота скрылась под аркой ворот, и побежали дальше, но скоро опять прилипли — на этот раз к маленькому окну, выходящему на задний двор училища. У водопроводного крана стояла старая, в длинном черном пальто, женщина, наверно, мать кого-то из офицеров.
Набрав воду, с трудом понесла ведра, сгибаясь под их тяжестью.
Из-за стены гаража выскочил Артем. Он подбежал к женщине и что-то сказал ей.
Она кивнула головой, — Видно, благодаря, — и пошла дальше. Но Каменюка не отставал, убедительно на чем-то настаивая.
Наконец, он отнял у женщины ведра и, быстро перебирая ногами, намного перегнав ее, остановился только на крыльце офицерского общежития.
Авилкин с завистью сказал Самсонову, ударив его по плечу:
— Чёртов Каменюка, жаль, что не я там был… Я бы куда быстрее донес… Капитан говорит: вежливость — лучшее, говорит, украшение офицера.
