Не в силах больше сдерживаться, я прислонилась к стенке повозки и, согнувшись, громко разрыдалась. Я продолжала плакать всю дорогу. Когда повозка остановилась у ворот резиденции, восьмой господин сказал:
– Перестань. Сейчас она беспокоится лишь о тебе, поэтому не стоит добавлять ей тревог.
Усилием воли подавив душевную боль, я вытерла глаза:
– Знаю.
Не успела я дойти до комнаты сестры, как навстречу выскочила Цяохуэй и упала передо мной на колени, беззвучно рыдая. Чувствуя, что сейчас вновь заплачу, я помогла ей подняться. Мы не виделись восемнадцать лет – и вот при каких обстоятельствах встретились вновь! Стоящий в стороне восьмой господин велел одной из служанок:
– Принеси воды и помоги барышне умыться.
Умывшись, я нанесла на лицо румяна, сказав себе: нельзя, чтобы сестра покинула этот мир с волнением за меня. Пусть уйдет без тревог. Выдавив улыбку, я поинтересовалась у восьмого:
– Так хорошо?
– Сойдет, – кивнул он.
Сделав несколько глубоких вдохов, я вошла в комнату сестры. Взмахом руки отослала прочь всех служанок и, опустившись на колени возле ее постели, тихонько позвала:
– Сестрица!
Лишь после того, как я несколько раз окликнула ее, Жолань медленно подняла веки. Увидев, что это я, она с улыбкой спросила:
– Не сон ли это?
– Нет! – ответила я и прижалась щекой к ее щеке.
– Только что я видела во сне матушку, – с тихим вздохом поведала Жолань.
– И что она сказала? – тут же спросила я.
– Она лишь улыбалась, и ее улыбка была такой прекрасной. Матушка часто улыбалась так до того, как заболела.
Я прижалась лбом к ее лбу.
– Она была прекрасна.
– Опять говоришь чепуху, – возразила сестра. – Матушка покинула этот мир вскоре после твоего рождения. Разве ты можешь помнить, как она выглядела?
– Не придирайся, – пробубнила я и погладила ее по щеке. – Если ты видела ее во сне, то почему не могу я?
Сестра улыбнулась.
– Залезай на постель и ложись рядом: мне нужно многое тебе сказать.
Торопливо сбросив туфли, я устроилась возле Жолань. Та вздохнула и сказала:
– Я знаю, что уже скоро увижусь с матушкой.
– Сестрица! – глухо вскрикнула я, обнимая ее.
– Ты помнишь северо-западные земли? – пробормотала Жолань.
– Помню. Разве их можно забыть?
Сестра закрыла глаза.
– Я никогда не любила Пекин. Совсем не любила. Всякий раз, закрывая глаза, я видела бескрайнюю пустыню Гоби, серебрящиеся под солнцем снежные пики и ручьи талых вод, заросли высоких тамарисков и верблюжьих колючек, что так часто рвали мне юбку.
– А еще плоды пшата, которых почему-то всегда хочется, несмотря на то что они безвкусные, – добавила я.
– Точно, – засмеялась Жолань. – Как только слышишь их терпкий соблазнительный запах, не можешь удержаться и суешь в рот, чтобы тут же об этом пожалеть: они прилипают к зубам и совсем не имеют вкуса.
– А еще я скучаю по тамошнему винограду, – протянула я.
– Пекинский виноград разве можно считать виноградом? – с улыбкой подтвердила сестра. – Мало того, что кожица толстая, так еще и почти совсем не сладкий.
– Да! – воскликнула я. – Наш виноград стоит лишь положить в рот и слегка сжать зубами, как шкурка сразу исчезает, а рот наполняется сладким соком!
И мы обе негромко рассмеялись.
– Покидая те земли, я думала, что смогу когда-нибудь вернуться. Однако оказалось, что тогда мы распрощались навсегда. – Голос сестры стал печальным. – Я не была дома больше двадцати лет.
Я крепко обняла ее, сдерживая слезы.
– Не расстраивайся, сестренка. На самом деле я счастлива, очень счастлива. Я скоро увижу матушку и Циншаня.
– Циншаня?[69] – переспросила я.
Жолань, повернув голову, с улыбкой взглянула на меня.
– Ты еще помнишь его?
– Помню, – торопливо отозвалась я.
– Вот я глупая, – расплылась в улыбке сестра. – Разве возможно, чтобы те, кто видел его, могли его забыть?
– Верно, – улыбнулась я.
Жолань тихо вздохнула и закрыла глаза. После долгого молчания она сказала, словно обращаясь сама к себе:
– Я знаю, что поначалу он совсем не хотел учить меня ездить верхом. Мои изнеженность и плаксивость вызывали у него недовольство. Если бы не мое высокое положение, он бы давно отказался от такой ученицы.
– Ты много плакала? – удивилась я. – Почему я ничего не знала?
– Я и сама удивлялась, – мягко улыбнулась сестра. – Матушка рано умерла, а я всегда была гордой и не желала выглядеть слабее других. Но когда он с насмешливой, снисходительной улыбкой смотрел, как неуклюже я сижу в седле, то, сама не зная почему, не могла сдержать слез, чувствуя себя обиженной.
Я улыбнулась, хотя внутри меня разъедала горечь.
– Наверняка потом он больше над тобой не насмехался, сестрица.
– Тут ты ошибаешься, – улыбнулась в ответ Жолань. – Он с детства рос, выживая на городских улицах, был ужасно вредным и языкастым: его слова резали, будто ножи. Он получил некоторое образование, поэтому при желании мог говорить не только грубо, но и достаточно вежливо. И всегда мог найти какой-нибудь недостаток, над которым можно поиздеваться.
– Значит, ты не сердилась на него?
Губы сестры изогнулись в легкой улыбке, и она надолго задумалась.
