– Я знаю, что это непросто, – отозвался тринадцатый господин. – Но обстоятельства таковы, что даже если раньше вас что-то связывало – восьмой брат был мужем твоей сестры, – то сейчас вы не имеете друг к другу никакого отношения. Если ты не сможешь выкинуть его из головы и царственный брат узнает о вашем прошлом, это только еще больше навредит восьмому брату.
Я горько улыбнулась:
– А ведь в те годы ты убеждал меня самой рассказать обо всем Его Величеству, говорил, что я недооцениваю его великодушие. «Если Цзоин простил Миньминь, разве четвертый брат не простит тебя?»
Тринадцатый растерянно застыл.
– Сколько лет назад это было? – наконец подал голос он. – Ты все еще помнишь. Прошло уже одиннадцать лет. Сколько всего произошло за это время! Мы уже не те, что раньше. И его теперь следует звать царственным братом, а не четвертым!
– Юньсян, что же мне делать? – пробормотала я. – Ты же знаешь, что восьмой, десятый и четырнадцатый господа всегда заботились обо мне. Будь ты на моем месте, смог бы ты просто забыть об этом?
Тринадцатый господин тяжело вздохнул.
– Если ты желаешь восьмому брату добра, просто забудь. Иначе царственный брат что-нибудь заподозрит, и в его душу закрадутся сомнения. Так он рано или поздно узнает правду, после чего его ненависть к восьмому станет еще сильнее.
Я села на корточки, согнувшись, и обхватила голову руками. Почему все так?
Тринадцатый молча стоял рядом.
– Человеческая жизнь коротка – всего несколько десятков лет, – наконец тихо произнес он. – В ней много печалей, почти не бывает радостей и почти никогда ничего нельзя изменить.
Я медленно поднялась на ноги, и мы с тринадцатым застыли, глядя друг на друга. Затем я развернулась и пошла прочь, услышав за спиной лишь тяжелый вздох.
Я сидела возле статуи Будды, перед которой часто молился Иньчжэнь. Смотря на улыбающееся лицо статуи, я невольно задавалась вопросом: ну и что ты знаешь? Гимны-гатхи, что звучат так разумно, когда их читаешь, но абсолютно бесполезны…
– Что это ты сегодня вдруг решила помолиться? Раньше никогда не возжигала благовоний у статуи Будды, – раздался сзади голос Иньчжэня.
Я даже не обернулась, продолжая глядеть в пол. Иньчжэнь зажег еще три палочки благовоний и добавил:
– Евнухи сказали, что ты сидишь здесь на коленях уже две стражи и даже не ужинала. Твои ноги этого не выдержат, вставай скорее.
Он молча подождал, но, видя, что я все еще сижу с опущенной головой и не двигаюсь, взял меня за руку и потянул со словами:
– Искренность не в этом. Вставай!
Я сбросила его руку и опустилась обратно на колени.
– Ты все знаешь? Кто тебе сказал? – после короткого молчания спросил он.
Помолчав еще немного, Иньчжэнь добавил:
– Никто из тех в павильоне Янсиньдянь, кто знал о произошедшем, ни за что не осмелился бы болтать при тебе. Похоже, тринадцатый брат не выдержал твоего натиска и все тебе рассказал.
Глядя на статую Будды, я заговорила:
– Иньчжэнь, я не читала сутр и знаю лишь то, что слышала от других. Однако разве Будда не учит людей забывать и отпускать? Жадность, гнев, злость и обида ведут к страданию. Щелкнул пальцами – и со времен цветущей юности уже пролетело одиннадцать лет. Что же навсегда останется в нашей памяти?
– «Без причины не будет следствия; если нет следствия, то нет и причины»[81], - холодно процитировал Иньчжэнь и вышел из молельни.
Ревматизм давал о себе знать: в колени словно впились тысячи игл. В сентябре ночи уже довольно холодные. Стоило мне вспомнить о том, что восьмой господин в его нынешнем возрасте сейчас сидит на ледяных камнях, я подумала, сможет ли он это выдержать – ведь он так слаб!
В бронзовом подсвечнике горела толстая красная свеча, ярко освещая зал. Капли жидкого воска стекали вниз по бронзовому стержню, быстро застывая и налипая друг на друга слой за слоем в один ярко-алый кусок пугающего вида, заставляя слезы этой свечи выглядеть по-особенному жутко.
Внезапно занавеска поднялась и в зал вновь вошел Иньчжэнь.
– Ты собираешься просидеть здесь на коленях всю ночь? – холодно произнес он, сдерживая ярость. – Разделишь с ним его муки?
Сердце рвалось на части. Если бы я не сделала хотя бы этого, не знаю, что бы со мной было.
– Мы приказываем тебе подняться! – крикнул Иньчжэнь.
Я повернула голову и взглянула на него. Иньчжэнь был в одном нижнем одеянии и наброшенной на плечи накидке, в наспех надетых туфлях. Очевидно, он только что поднялся с постели.
– Ты приказываешь мне как император? – поинтересовалась я.
– Да, – ответил он. – Мы велим тебе подняться.
Я повернулась к нему и поклонилась, коснувшись лбом пола:
– Ваша покорная служанка повинуется.
Когда я встала, мои колени пронзила такая боль, что я едва могла стоять. Я пошатнулась, чуть не упав, но Иньчжэнь тут же подхватил меня. Оттолкнув его, я оперлась о стол и немного постояла, после чего, ковыляя и подволакивая ноги, пошла прочь. Сзади донесся звук упавшей на пол фарфоровой курильницы.
Стоя у окна, я в тишине наблюдала за тем, как бледнела ночная тьма. Исчезли звезды, небо мало-помалу белело, пока не стало совсем светло.
– Барышня, – тихонько позвала из-за двери Мэйсян.
