– Синяя Птица?.. – Я изобразила имя мальчика именно так, как он сам себя назвал в день нашего знакомства. Мне хотелось привлечь внимание Бинто. Я боялась, что огорчила его неуместным вопросом.
– Я думаю, – сказал он жестом.
Это было что-то новенькое. Обычно в разговоре Бинто реагировал мгновенно, почти рефлекторно, словно вообще не задумывался над ответами.
И даже теперь, когда он начал говорить, его пальцы двигались медленнее, чем всегда. Он как будто хотел, чтобы я поняла: эти знаки были лишь приближением к тому, что он пытался донести.
– Читать по губам – значит, видеть, как формируются звуки, – начал он. – Независимо от того, видны звуки или слышны, они всё равно одни и те же. Это как, например, писать. Понимаешь?
– Ты не умеешь читать?
– Нет. Мой отец…
– Запретил это.
Бинто сделал жест двумя пальцами, который на самом деле не имел никакого отношения к соответствующему слову, но должен был выразить недовольство тем, что я его перебила.
– Читаю ли я слова на бумаге или по губам, они всё равно остаются твоими словами. Твоим языком. Я не должен этого делать.
Я придержала Квадлопо, и так бредущего без излишней поспешности. Я знала, что Рози будет ждать нас ниже по склону. Что бы ни пытался донести Бинто, мне хотелось, чтобы это осталось между нами.
– Разве сейчас, используя знаки, мы не говорим на одном языке? – спросила я.
– Нет, Добрая Собака, не говорим. Знаки – это мост между нашими способами мышления. Если бы я выучил твой язык – любой из ваших языков – мой собственный испортился бы.
Что там сказал матушка Шёпот? Что-то о крике Бинто, в котором скрыт некий уникальный паттерн. «Это нечто вроде особого языка». Но создал ли Бинто этот язык сам – или отец каким-то образом внедрил его в сознание мальчика? Или тут было даже нечто большее – способ видения и описания мира, свойственный человеческому сознанию, обретающему границы лишь тогда, когда мы загоняем эти бесконечные значения в рамки слов.
Теперь я остановила Квадлопо. Конь бросил на меня взгляд, подразумевающий, что пора определиться: покидаем мы в конце концов эту гору или нет.
– Синяя Птица, когда ты закричал… – Я осознала, что он, возможно, даже не понимает, что значит это слово, хотя жест был знаком нам обоим. – Когда ты издал громкий звук ртом, монахини сказали, что твой голос…
Я снова попыталась сформулировать то, что они говорили мне в тот момент.
– Они думали, что ты используешь особый язык. Не такой, на котором изъясняюсь я или любой другой человек.
– Да, – сказал он, расслабив плечи – словно испытал облегчение от того, что я наконец поняла. – В монастыре Сад Безмолвия мой отец изучал… – Мальчик снова помедлил, ища правильные знаки. – Язык-под-языком. Понимаешь?
– Думаю, да.
Бинто бросил на меня недоверчивый взгляд, однако продолжил:
– Мой отец не мог сам научиться говорить на этом языке, потому что его речь уже была испорчена. Чтобы говорить на одном языке, ты не должен говорить на других. Понимаешь?
– Синяя Птица, хватит спрашивать, понимаю ли я.
– Прости.
– И какова цель изучения этого языка-под-языком?
Бинто постучал себя по виску, затем вытянул руку и обвёл окружающий нас пейзаж.
– Когда ты видишь мир, Добрая Собака, ты видишь его через свой язык. Ты видишь только то, что можешь описать словами. А когда я смотрю на мир, я… вижу всё.
Я проследила за его пальцем, которым Бинто водил, указывая то туда, то сюда.
– Я вижу деревья, скалы, горные вершины и облака. А ты видишь что-то, чего не вижу я?
Некоторое время он покусывал губу.
– Я знаю, что означают эти слова, но это всего лишь слова. Я вижу единое целое. – Его палец очертил в воздухе круг – жест, который означал «мир».
Бинто тряхнул головой, словно отгоняя жужжащее насекомое. Мне пришлось похлопать его по плечу, чтобы он посмотрел на меня.
– Синяя Птица, с тобой всё в порядке? Тебе больно?
Он слабо улыбнулся мне.
– Нет. Просто когда я пытаюсь удержать то, что вижу в своей голове, оно исчезает. Всё становится запутанным. Мне не хватает слов, чтобы описать это… Или, возможно, дело в том, что у меня слишком много слов, и они мешают сформулировать мысль, которая охватывает весь мир. Мой отец объяснил: это потому, что я ещё маленький. Когда я вырасту, я овладею языком-под-языком. Однажды я скажу то, что никто другой никогда не говорил.
– И что тогда произойдёт? – спросила я.
Бинто пожал плечами:
– Откуда я знаю? Мне девять лет.
Квадлопо, не потрудившись спросить разрешения, снова затопал по каменистой тропе. Пока мы приближались к перевалу, где оставили Рози, я попыталась найти какую-нибудь связь между этим загадочным «языком-под-языком» и тем фактом, что крик Бинто (самая примитивная форма того, что настоятельницы называли «базисом») смог разорвать причиняющую боль цепочку слов, которую матушка Сплетница вложила мне в голову. Плюс ко всему, именно из-за крика Бинто я не стала жертвой Алых Виршей в Тинто-Рее.
