Володя усадил меня к себе на колени; я сидела, обняв его шею руками, и не могла из-за сбившегося дыхания рассказать ему о том, что в детской комнате в квартире Абрамова висит копия ренуаровского портрета маленькой Жюли Мане с кошкой и что она – точная копия разрумянившейся девочки, весело бегавшей за мячом. А в его кабинете имеется копия портрета дочери Берты Моризо и Эжена Мане, уже взрослой девушки, красавицы Жюли, с распущенными волосами. Без кошки. Я встречала этот портрет в Интернете, когда искала другой, детский… И изображенная на нем девушка удивительным образом похожа на Левину жену.
И что деток их зовут Гриша и Верочка. Мальчика так назвали в честь его отца, Григория Флорского, а Верочку – в честь бабушки.
– Она живет по другим документам, ее теперь зовут Света… – говорила я, глотая слезы. – И я ее нашла, нашла! Конечно, она изменилась, располнела и ждет уже третьего ребенка… Уверяю тебя, она в хороших руках, и Леву Абрамова, как мне показалось, она любит, любит! Может, не так, как она любила Егора, а потом Григория Флорского, но любовь, она же… разная… И у них прекрасные дети.
– Кто же живет во Владимире?
– А никто! Думаю, Надя приезжает туда поливать цветы или просто присматривает за квартирой.
– И там ее зовут Олей?
Я пожала плечами:
– Вероятно. Да и какое это сейчас имеет значение?
Я вернулась в спальню, открыла ноутбук, выставила новый файл –
Господи, как же хорошо, что я пишу криминальные романы! Предчувствие большой, интересной работы охватило меня. Я была приятно взбудоражена, мысли мои едва поспевали за быстрыми пальцами, слух ласкало мягкое пощелкивание клавиш.
«Чтобы отправиться в далекое путешествие из Москвы в Сургут, нужна весомая причина…»
