Ленинград. 1946 год. Знаменитый советский дирижер и композитор Юрий Борисович Горелик был приговорен к восьми годам лишения свободы по нелепому и надуманному обвинению в шпионаже. Вскоре после этого его жена Татия Георгиевна Микеладзе была арестована как член семьи изменника Родины, а дети, Нино и Иоська, были отправлены в детский дом. После вынесения приговора Татьяна Георгиевна оказалась в Акмолинском лагере жен изменников Родины, или, как его называли сами заключенные, «АЛЖИРе», расположенном в казахской степи в селе близ Акмолинска. Спустя пять лет, выйдя на свободу с «волчьим билетом», она остается в селе ждать мужа и искать детей, о судьбе которых ей ничего неизвестно… Повествование в книге ведется от лица казахского мальчика, семья которого приютило освободившуюся из заключения женщину…Что такое «Алжирская тетрадь»?Это пронзительная, глубокая и в тоже время очень светлая история о настоящей дружбе, верности и первой любви. Автор создал уникальное историческое полотно, сотканное из исторических фактов и людских судеб, которые, переплетаясь, воссоздают картину той трагической и героической эпохи.Иллюстрации к книге выполнила Людмила Пипченко, тонко и точно воплотив характеры героев и дух того времени.
Сов. секретно
15.08.1937, гор. Москва
Оперативный приказ НКВД СССР hfe 00486
«Об операции по репрессированию жен и детей изменников родины»[1]
С получением настоящего приказа приступите к репрессированию жен изменников Родины, членов правотроцкистских шпионско-диверсионных организаций, осужденных Военной коллегией и военными трибуналами по первой и второй категориям, начиная с 1 августа 1936 года…
Нарком внутренних дел Н. ЕЖОВ
Если спросить меня о самом ярком воспоминании о детстве, то первое, что приходит мне в голову, это стена, обычная глинобитная стена. Мы жили тогда в стареньком каркасно-камышитовом домике на окраине села. Дом в свое время построил дед, батрачивший[2]на местного бая[3]. Стена была бугристая, шероховатая, штукатурка местами отвалилась, обнажив поблекшую от времени солому. Хоть каждую весну мама старательно замазывала щели глиной и белила стены – все было напрасно. Стоило с наступлением холодов начать топить печку, как стены снова начинали трескаться.
Как-то раз я сильно простудился, и мама не пустила меня в школу. Помню, бабушка натерла меня всего курдючным жиром[4] и отпаивала настоем из матрешки[5]с молоком. Я лежал под двумя одеялами, вперив взгляд в стену, к которой была приставлена моя кровать. И тут мне пришло в голову, что это не просто стена, а карта неведомой страны. Моему взору открылись таинственные материки, океаны, острова и далекие холмы, на склонах которых колосилась золотая пшеница. Так, мысленно, я путешествовал по карте воображаемой страны, в то время как бабушка, мерно раскачиваясь из стороны в сторону, тихонько напевала молитвы на арабском языке, отгоняя от меня шайтана[6], который, по ее мнению, был виновником моего недуга…
Жили мы тогда в «26 точке»[7] недалеко от Акмолинска. Это было маленькое село на берегу озера Жала-наш, затерявшееся среди сухих типчаково-ковыльных степей. Вода в озере была пресная и слегка отдавала болотной тиной. Поскольку другой воды не было, и люди, и скот – все пили воду из озера. Вот только люди, конечно, сначала кипятили ее перед употреблением. Берега озера были пологие, глинистые, а в пойме густо рос камыш. Круглый год здесь не утихали степные ветра, зимой – со снегом, а летом – с песком.
Тут же на берегу озера находился Акмолинский лагерь жен изменников Родины, или, как его еще называли в простонародье, «АЛЖИР»[8], где после войны работал конвоиром мой отец. Лагерь состоял из нескольких бараков – саманных мазанок без окон, в которых содержались заключенные, – и домиков, где проживали бойцы ВОХРа[9] и руководство лагеря. Территория была обнесена колючей проволокой и выходила на берег озера, где в изобилии рос камыш – очень ценное, можно сказать, незаменимое в здешних местах сырье. В холодное время, за неимением другого топлива, им отапливали бараки – хоть он очень быстро сгорал и давал больше дыма, чем тепла. Летом же, смешав камыш с глиной и песком, строили новые бараки, сараи и другие подсобные помещения. Им же набивали матрасы для заключенных. Отец рассказывал, что из-за постоянного недоедания заключенные частенько переходили на «подножный корм»[10] – употребляли в пищу корни и молодые побеги камыша, отваривая их или запекая на углях. Также измельченные высушенные корни заваривали кипятком и получали мутный грязно-коричневый напиток наподобие густого чая…
Во избежание побегов по всему периметру были установлены вышки и патрулировала вооруженная охрана с собаками. Впрочем, мне кажется, это было излишне. Куда тут убежишь? Вокруг, сколько хватало взору, простиралась степь – бескрайняя, суровая, ветреная, зимой – обжигающе холодная, со снежными буранами, когда не видно ни зги и ветер сбивает с ног, а летом – обжигающе жаркая, знойная, с песчаными пыльными бурями. Старики говорят, что если выпустить в степи лисицу, ее хвост будет виден в трех днях пути – такая степь плоская и пустынная, что глазу не за что зацепиться! Где же тут укрыться человеку, да еще чужаку, да еще женщине?!
– Что у нас за власть такая, что воюет с бабами? – в сердцах как-то сказала бабушка. – Что могут сделать эти несчастные советской власти?
Они сидели вместе с матерью за столом и перебирали рис, тщательно вычищая из него мелкие камушки. Мама вздохнула и сильнее склонилась над горкой с рисом.
