Мы подъехали к универмагу, где прежде я не бывала. Назывался он Северный торговый центр. Выйдя из переполненного лифта, мы решили сначала перекусить.
– Что будем есть?
– Выбирай, прынцесса…
– Каждый выбирает то, что хочет…
Я посмотрела на суши и стала ждать, что он предложит.
– Я, это, пиццу, стало быть…
– Пиццу?!
– Ну да, ее. С сыром.
– Я, пожалуй, тоже.
Он сконфузился, и мы поели молча. Принесли счет. Он непременно хотел оплатить сам, и я едва удержалась от замечания, что он от семьи отрывает. Бедняга! Но я промолчала, потому что заметила, что он без обручального кольца. А это знак того, что мы должны на время забыть, что он женат. Мы доели пиццу, и он пожал мне руку.
– Ндравишься ты мне, ну прямо до невозможности!
– У меня же есть парень. А с тобой я согласилась встретиться… сама не знаю почему.
– Мне охота тебя увидеть безо всего.
– Ты же написал:
– Да, с уважением и есть. Я тебя и пальцем не трону.
К вечеру меня так и подмывало исправлять ошибки в его речи, но вскоре я притерпелась и даже иной раз сама уснащала свою речь его словечками.
Он уговаривал меня поехать с ним в «гостиницу на час» в Пиньейрусе.
– Мне бы поглядеть только. Пальцем не трону я тебя.
– А ну как обманешь?
– Матерью клянусь.
– Поклянись лучше отцом.
– Отца нету, прынцесса…
– Как это – нету?
– Ну, не видал я его ни разу. Не знаю даже, как звать…
– Документ у тебя есть?
– Чего это?
– Документ. Ну, удостоверение личности. Есть у тебя?
– Есть. И пропуск служебный есть…
– Покажи.
Он порылся в бумажнике и сунул мне документ. В графе о родителях – только имя матери. Я разразилась хохотом. Он сразу помрачнел и стал пережидать приступ моего смеха. Я объяснила, почему смеюсь.
– Исполин…
– Чего это?
До него не дошло, а мне было лень объяснять. Пока мы ехали в так называемую «гостиницу на час», я все думала, сколько же на свете исполинов, и пришла к выводу, что нет ничего страшного в том, чтобы раздеться догола перед мужчиной, к которому меня не тянет лишь потому, что он сын матери-одиночки.
Гостиница оказалась простенькой. Администратор вручил нам ключ от тринадцатого номера, но Жозиас отказался и взял от двадцать третьего. В номере хорошо пахло. Все чистенько. Двуспальная кровать с хорошо проглаженными простынями, кресло, зеркало и телевизор. Очень прилично. В такой обстановке я чувствовала себя вполне непринужденно. Я сняла туфли. Жозиас уселся в кресло и уставился на меня.
– Ну что, мне раздеться?
– Да! Я только про то и думаю…
– А хватать меня не станешь?
– Не стану. Честное слово.
– Ну, ладно.
Легкомысленная девица начинает раздеваться… Снимаю сначала брюки, потом кофточку и каждый раз гляжу на него. Ровным счетом ничего не ощущаю. Снимаю лифчик. Он закрывает глаза, потом снова открывает и восхищенно улыбается. Отличное шоу! Театральным движением снимаю трусики. Забираюсь на кровать. Он сидит неподвижно, потом преклоняет колени передо мной – своей богиней. Да, это не театр – это алтарь. Но я прерываю обряд.
– Вроде всё.
– Ну, спасибо тебе огромное.
– Не за что.
Он встал с колен, а я уселась на кровати.
– Можно, я ножки тебе поцелую?
– Можно, но только ножки.
Я снова легла, а он принялся благоговейно целовать мне ноги. Потом стал ласкать колени и бедра… Когда я меньше всего ожидала и уже начала было заводиться, он ни с того ни с сего поднимается и пятится на несколько шагов.
– Давай-ка уберемся отсюда.
– Тебе что, не понравилось видеть меня голой?
– Еще как пондравилось! Да вот боюсь – не выдержу.
Я перевернулась на кровати, чтобы он увидел мое тело в движении.
– Ну что, мне одеваться?
– Ах ты, прынцесса моя… По мне бы не надо, да лучше тебе одеться, знаешь…
– Отчего же?
– Да оттого, что мне точно не удержаться…
– А чего бы ты хотел, кроме как поглядеть на меня?
– Только то, что тебе бы пондравилось.
– Ты же знаешь, что у меня нет ни малейшего желания…
– Да знаю я. Пожалела ты меня, только и всего. Я и это знаю.
– Сострадание…
Он повторил:
– Сострадание…
Мне вспомнился Микеланджело. Нелегко представить этого человека в позе какой-нибудь его статуи.
– Pietа! Жозиас, обними меня…
– Это как это?
– Да обними же меня! Сними рубашку.
Он повиновался. Снял рубашку и лег на меня. Я, наконец, вообразила статую Микеланджело, расчувствовалась и заплакала. Это был самый нелепый момент за весь вечер. От слез у меня выскользнула из глаза контактная линза, а рабочий подумал, что это осколок хрусталя.
– Ты святая! Господи, Царь Небесный… Вот сподобился я чуда! Ты взаправду святая.
– Откуда это у тебя?
– Да из глаза же из твоего! У тебя слезы хрустальные!
– Да ты что! Это моя контактная линза.
Я вставила ее обратно. Бедняга Жозиас насилу дышал.
– Ты уж сразу – святая…
– Я думал, это хрусталь, прынцесса.
– Вот принцесса – это лучше.
– День рождения-то у тебя когда?
– А что?
– Да так просто…
– Девятнадцатого ноября. В день флага.
– Прости, но теперь мне точно невтерпеж.
– Жозиас!
Он обхватил меня, повалил на кровать и одним движением скинул брюки и трусы. Я не сопротивлялась.
– Я к тебе взаправду с уважением. Ты уж пожалей меня.
