— А может быть, все-таки она убила художника? — внезапно спросил Билли. — Чтобы застрелить человека, многого не надо, знаете ли.
— И то, что рядом с Сорокиным не было записки, меня настораживает, — задумчиво согласилась Амалия, но тут же осеклась. — Послушай, братец, с каких пор ты говоришь по-русски? Как ты понял, что именно она мне рассказала?
— Я по-русски не говорю, — важно поправил ее Билли. — Я только понимаю.
И он с торжеством поглядел на Амалию, которая покачала головой и невольно улыбнулась.
— Ну хорошо. Вот что мне интересно: Беренделли всем говорил такие неприятные вещи, как графине Толстой, или только ей не повезло с предсказанием будущего? Потому что я сейчас вспомнила о том короле…
— Каком еще короле? — насупился Билли.
— По-моему, то был Людовик IX, — снова став задумчивой, продолжала Амалия. — Предсказатели его сильно боялись. Понимаешь, если ему не нравилось, что ему предрекали, то он просто приказывал казнить предсказателя, и дело с концом. Считал, что достаточно отрубить человеку голову, чтобы его пророчество не сбылось.
— И правильно, — кровожадно одобрил Билли. — Нечего нести всякую чушь да еще драть за нее деньги. — Тут он остановился. — А какое отношение король имеет к нашему делу?
— Никакого, — ответила Амалия. — Просто меня беспокоит мышьяк в чашке. Что, если Беренделли кому-то раскрыл в будущем нечто неприятное, и человек решил пойти путем короля, то есть убить хироманта, чтобы его предсказание не исполнилось?
Билли ненадолго погрузился в задумчивость.
— Кажется, я понял. Значит, вы думаете, что итальянца зарезал тот из гостей, кого он обвинил в убийстве, которое случилось в прошлом, а мышьяк подсыпал тот, кто не хотел, чтобы сбылось предсказание насчет его будущего.
— Возможен и третий вариант, — добавила Амалия. — Отравитель опасался, что Беренделли кому-то расскажет о его будущем. Допустим, маэстро увидел там что-то крайне некрасивое… и если бы о его предсказании узнали, это могло разрушить жизнь того человека.
— До чего же все сложно, — вздохнул Билли.
— И сложнее всего то, что предсказания делались с глазу на глаз, — добавила Амалия. — Узнать о них мы можем только со слов гостей, потому что тот, кто их делал, мертв, а в таких условиях им ничто не может помешать солгать нам. Вот если бы предсказания слышал кто-то еще…
Билли метнул на Амалию быстрый взгляд.
— Горничная, — обронил он. — Та, которая отводила гостей к итальянцу в малую гостиную.
— Глаша! — воскликнула Амалия. — Ну конечно!
Вскоре по просьбе баронессы американец привел в комнату допросов служанку Верховских.
— Я, конечно, очень хотела бы вам помочь, сударыня, — забормотала Глаша, сложив руки на коленях, в ответ на вопрос баронессы. — Но господин предсказатель говорили по-французски, а я… я же не понимаю этого языка. Совсем не понимаю!
Амалия посмотрела ей прямо в глаза и мягко проговорила:
— Однако ты поняла все-таки, что язык именно французский — не итальянский, не немецкий, к примеру, а французский. Значит, ты кое-что знаешь? Хотя бы отдельные слова?
Глаша сделалась пунцовой и стала теребить оборку на юбке.
— Хорошая прислуга все знает, все примечает и все слышит, — продолжала Амалия. — Конечно, ты не говоришь по-французски, но отдельные слова из того, что Беренделли говорил тем, кто пришел к нему узнать свою судьбу, до тебя наверняка доносились.
— Конечно, — вставил Билли, которого никто не спрашивал. — Ведь наверняка подслушивала под дверью. Потому что женщины — чертовски любопытный народ!
— Глаша, мне очень нужно знать, — убеждала служанку Амалия. — От твоих показаний многое зависит. Давай попытаемся восстановить события: Беренделли был в малой гостиной. Ты провела к нему первую гостью, графиню Толстую, и осталась стоять под дверью, дожидаясь, когда предсказатель закончит. Что ты слышала?
Глаша робко взглянула на Билли. Кончик ее носа, усыпанного веснушками, задрожал.
— Госпожа графиня гневалась, — заговорила наконец девушка. — Произнесла по-русски несколько раз: «Этого не может быть! Нет! Нет!» А когда вышла, была очень расстроена.
— Что ей сказал Беренделли? Ты поняла?
Глаша хлюпнула носом.
— Он называл фамилию. Сорокин, вот… И так смешно ее произносил: Альошь Сорокин, — улыбнулась горничная. — Еще он говорил: лямор, лямур.
— La mort, l’amour? Смерть, любовь? Очень интересно, — вскинула брови Амалия, затем достала из сумочки записную книжку, карандаш и стала быстро что-то писать. — А он не произносил слово suicide?[82]
Глаша покосилась на нее с почтительным ужасом.
— Говорил, да… Несколько раз.
— Не слышала ли ты что-нибудь вроде ce n’?tait pas un suicide, c’?tait un meurtre?[83] — продолжала Амалия.
Глаша попросила повторить фразу и задумалась.
— Нет, — наконец сказала она, — мне кажется, нет. Хотя я ведь за дверью стояла, оттуда не много разберешь…
— Хорошо, — кивнула Амалия. — Теперь давай перейдем к Ивану Андреевичу. Ты слышала слова, которые говорил ему Беренделли?
