Владимир Сергеевич Городецкий, несмотря на красноречие, с каким он защищал себя во время процесса, был признан судом виновным по всем пунктам обвинения и приговорен к лишению дворянских прав и пожизненной ссылке в Сибирь. Там он близко познакомился с революционерами и стал горячим сторонником ниспровержения существующего строя. До времени, когда мечты его сподвижников начали претворяться, Владимир Сергеевич, впрочем, не дожил, потому что скончался в 1897 году от белой горячки.
Павел Петрович Верховский был вынужден оставить службу и продал дом в Петербурге. Вместе с сыном они купили имение во Владимирской губернии и перебрались туда. На досуге Митенька стал разводить цветы и весьма преуспел в данном занятии — его розы появлялись даже на международных выставках. Он постоянно помогал матери деньгами, но, даже женившись, не желал с ней встречаться. Его женой стала дочь соседского помещика, который выводил необыкновенно крупные тыквы.
Через несколько месяцев после описанных событий Иван Андреевич Лакунин и его супруга взяли приемного ребенка, которого звали Андрюшей. На старости лет Евдокия Сергеевна увлеклась гаданием на картах и предсказывала судьбу всем, кто просил ее об этом.
Венедикт Людовикович де Молине по-прежнему занимался врачебной практикой, помогая и многим неимущим больным. В пятьдесят пять лет он женился на одной из своих пациенток, которой спас жизнь, и вместе с ней побывал на родине, где его никто не узнал. Остаток дней Венедикт Людовикович провел вдали от Франции — по его словам, он слишком привык к России, чтобы с ней расставаться.
Варенька Мезенцева вышла замуж за Никиту Преображенского, который после смерти графини получил большое наследство и отстоял его от посягательств родни Элен. Отец Вареньки счел брак мезальянсом, но, видя, что дочь по-настоящему счастлива, мало-помалу примирился с зятем. Никита написал несколько сонат, которые, однако же, не имели особого успеха. Если композитор и был огорчен данным обстоятельством, внешне это никак не выражалось. Никита и Варенька умерли от голода в Петрограде в печально известном 1919 году. Они прожили вместе всю свою жизнь и умерли в один день.
Знаменитый композитор Дмитрий Иванович Чигринский проснулся утром с таким ощущением, словно ему следовало повеситься еще вчера. Однако вчера, судя по всему, дело не заладилось, и сегодня надо было начинать все сначала.
Он полежал в постели, прислушиваясь к себе, но внутри было глухо и сумеречно. Ни мелодии, ни намека на нее, ни одной музыкальной фразы. Склеп, мрачно помыслил Чигринский, склеп в отдаленном углу кладбища, куда даже не доносятся обрывки похоронных маршей. Все тут пришло в запустение, все мертво, как его душа, из которой ушла музыка. Произошло это около двух недель тому назад.
Да-с, именно так и никак иначе. Еще за день до того он был полон самых разнообразных замыслов и в голове порхали обрывки мотивов, привольные, как бабочки, танцующие в солнечном свете; и вот – не угодно ли – просыпаешься у себя в спальне, и вокруг все такое же, как и всегда, и на противоположной стене висит глупый пейзаж с глупым морем и луной над ним, похожей на апельсин, – пейзаж, который он видит и сейчас, – и обстановка вокруг знакомая до боли, но настоящая-то боль впереди, потому что внезапно он осознает, что что-то не так. И пейзаж не тот, и спальня, и он сам, а все потому, что он больше не чувствует музыки. Ее нет, а стало быть, нет ни его самого, ни его дома, ни Невы, ни Петербурга. А если и есть, то все это неважно, потому что музыка – его музыка – умерла.
Вот так он проснулся недели две тому назад, и едва подумал о новых стихах поэта Алексея Нередина, к которым хотел сочинить мелодию, как с оторопью, переходящей в панику, осознал, что ничего у него не получится. Музыки больше нет, и что с ней стало – бог весть. И вернется ли, не вернется – совершенно непонятно. Одним словом, кончился композитор Чигринский. Баста. Каюк!
