– Украшения императорского дома – вовсе не пустяк, поверьте мне. А что касается подмены, которая кажется вам такой сложной, то я не вижу в ней ничего особенного. Само собой, если бы баронесса Корф приехала сюда с особым заданием, местные власти не на шутку бы всполошились. Меня приглашали бы всюду, мне пришлось бы выслушивать десятки речей, одну глупее другой, и бесцельно терять время вместо того, чтобы действовать. А так – Дашенька слушает речи и изображает меня, а я действую. Никто ни о чем не догадывается, но тем не менее все довольны.
– Я вам не верю, – сказал Рубинштейн после паузы, во время которой не отрывал глаза от лица собеседницы.
– Как вам будет угодно, – равнодушно отозвалась Амалия. – Я не намерена ни в чем вас убеждать.
И хотя ни в ее тоне, ни в ее словах не было вроде бы ничего оскорбительного, игрок тем не менее вспыхнул.
– Я прекрасно помню вас, госпожа баронесса, – проговорил он, – и помню, что на мелочи вы не размениваетесь.[133] А сдается мне, господин Валевский как раз и есть одна из таких мелочей. Вы ведь вовсе не из-за него приехали сюда, он не та фигура, из-за которой вы позволили бы себя побеспокоить.
– Вам, видимо, неизвестно, что я уже ловила его, и именно поэтому меня попросили найти его снова, – возразила Амалия. – Сей господин мне хорошо известен, и я представляю себе образ его действий, что в нашем деле немаловажно.
Однако Рубинштейн упрямо покачал головой.
– Нет, причина не в Валевском. Укради он хоть корону Российской империи, вы и то не стали бы заниматься его поисками. Чтобы найти такого, как он, вполне достаточно сил сыскной полиции. Здесь что-то другое, совсем другое… – Молодой человек испытующе посмотрел на баронессу. – Или Виссарион Хилькевич совсем зарвался и совершил непростительную ошибку? Его власть стала кого-то тревожить? Вы находитесь здесь, чтобы его уничтожить?
– О, прошу вас! – поморщилась Амалия. – Чтобы уничтожить Хилькевича, вполне достаточно обвинить его в убийстве жены, и тогда он никого уже не сможет тревожить.
– Да, я слышал о той истории, – кивнул Рубинштейн. – Подручный по приказу Хилькевича задушил его жену, потому что она ему изменяла. Но таковы всего лишь слухи, а доктор написал в свидетельстве о смерти, что женщина умерла от болезни. К тому же все произошло так давно, что доказать уже ничего невозможно. И уничтожить Хилькевича вовсе не так легко, как вы утверждаете.
– Меня не интересует Хилькевич, – спокойно проговорила Амалия. – Меня интересуют Валевский и драгоценности, которые он украл и появление которых за границей может вызвать нешуточный скандал. Боюсь, вы плохо представляете себе, что именно поставлено на карту.
– Боюсь, – возразил молодой человек, – что в картах я как раз разбираюсь лучше всего. И я не верю ни единому слову из того, что вы мне тут рассказали. Уверен, Хилькевич тоже не поверит, когда узнает, кто вы на самом деле.
Нет, это был не разговор двух давних знакомых – то была словесная дуэль, где каждая фраза равнялась выпаду в сторону противника. До сих пор между собеседниками шла нешуточная борьба, где текст значил ничуть не меньше, чем подтекст; и любой внимательный наблюдатель, окажись он поблизости, непременно бы заметил, что Амалия не то чтобы пренебрегает Рубинштейном, но держится так, словно ни капли от него не зависит, а игрок чувствует это и стремится доказать обратное. Последний выпад, очевидно, должен был оказаться смертельным, но в лице Амалии не дрогнула ни единая черточка.
– Так чего же вы ждете? – спросила она. – Идите и расскажите Хилькевичу о своем открытии. Уверена, он щедро вас вознаградит.
– И пойду, – объявил Рубинштейн. И молодой человек даже сделал шаг в сторону особняка, за ярко освещенными окнами которого звучала музыка. Но Амалия не двинулась с места, судя по всему, вовсе не собираясь его удерживать. Тем не менее игрок остановился.
Сверчок умолк. По ветвям деревьев пробежал ветер. Луна застыла в небе, притворяясь, что вовсе не подглядывает за тем, что происходит в губернаторском саду, но ей тоже было любопытно, чем же все кончится. Амалия молчала, молчал и Николай. Наконец Рубинштейн вздохнул.
– Я вовсе не хотел бы оказаться на стороне ваших врагов, – проговорил он.
И снова молчание, освещенные окна, музыка и чей-то смех за окнами.
– Вы мне не доверяете? – спросил Рубинштейн с горечью.
Амалия пожала плечами. Затем ответила с подобием улыбки:
– Полагаю, вы не вправе упрекать меня за это.
– Даже если на самом деле я вовсе не таков, как вы обо мне думаете?
– О, умоляю вас! – перебила его Амалия с гримасой раздражения. – Оставьте выспренние обороты нашим романистам. Уж они-то всегда горазды доказать, что публичная женщина – ангел, которому не повезло с клиентурой, убийца – человек с ранимой душой, которого вынудили убивать исключительно его жертвы, а вор просто любит чужую собственность больше своей. Еще модно ссылаться на среду, наследственность и бог весть что еще. Ну так вот, сударь, я устроена гораздо проще. И убийцу я называю убийцей, вора – вором, а преступление – преступлением.
