Стоп, с какой стати он, Иван Иванович Игнатов, считающий себя неглупым человеком – и, кстати, являющийся таковым – будет раньше времени сдаваться? Раз Павел придумал эту ерунду о постороннем в саду, значит, он знает, кто убийца. Стал бы он так рисковать из-за Ободовского? Само собой, нет. Серж, судя по всему, отпадает, потому что был с Натали (хотя это еще надо проверить). Получается, сыну известно, что убийство совершил отец.
Но зачем? Зачем Анатолию Ивановичу Колбасину убивать свою жену? И где он сумел так быстро достать нужный реквизит – пардон, орудие убийства, дамский револьвер? И зачем обставлять убийство ровно так, как нафантазировал вчера неугомонный писатель? Какой в этом толк?
Чтобы в случае, если дело обернется скверно, попытаться обвинить во всем Матвея Ильича? Но у Ергольского нет не то что мотива, а даже тени мотива…
Окончательно запутавшись, Игнатов все-таки отпустил Сержа и попросил Франца Густавовича, во-первых, принести холодного питья, а во-вторых, доставить к нему горничную убитой.
Дуняша Фролова оказалась маленькой, веснушчатой, смышленой на вид тараторкой двадцати с небольшим лет. Она тотчас засыпала следователя вопросами: правда ли, что хозяйку убили? Какой ужас! И кто же мог это сотворить?
– А вы сами как думаете, Дуняша? – спросил Игнатов.
Но, если верить ее словам, горничная сама терялась в догадках. Конечно, мужья убивают своих жен – иногда; конечно, любовники убивают своих любовниц, но опять-таки нечасто. На выражение данной мысли Дуняша потратила несколько минут, несколько сотен слов и с десяток самых убедительных примеров, после чего, отдышавшись, воззрилась на Игнатова с выжидательной улыбкой.
– А Павел Анатольевич? – осведомился следователь, отчаявшийся укротить этот словесный поток.
Павел Анатольевич? Да что вы! Никогда. И она снова затараторила, перечисляя какие-то домашние случаи, показывавшие, как младший Колбасин любит мать и о ней заботится.
Последний раз Дуняша, как и все, видела хозяйку после завтрака, когда та пеняла ей на то, что какая-то оборка на платье неправильно выглажена и топорщится. Что сама Дуняша делала после этого? Горничная порозовела и стала говорить, что у нее и в мыслях не было ничего плохого. Из дальнейшей беседы выяснилось, что она была в деревне, болтала с деревенскими. Иван Иванович не сомневался, что они перемыли косточки всем, включая кухарку, про которую Дуняша сказала, что та «задирает нос».
Нет, Дуняша не видела возле дома никого подозрительного, и посторонних она тоже не замечала.
В одном важном пункте Дуняша тоже была категорична: никаких револьвертов у хозяйки отродясь не водилось, и оружия она у себя не держала. Вот пудры всякие, помады, притирания… их, конечно, никак нельзя отнести к оружию, разве что в переносном смысле…
– Скажи-ка мне вот что: может быть, твоей хозяйке кто-нибудь угрожал? Ты ничего такого не замечала? Никаких подозрительных писем она не получала?
Дуняша пылко объявила, что не имеет привычки читать чужие письма, и вообще, в последнее время хозяйка жаловалась разве на то, что ей стали писать реже, чем раньше. А что касается угроз…
– Так уж она сама всем угрожала, так угрожала! Сыну говорила, что он не найдет ни приличной невесты, ни хорошего места, мужу – что она уйдет от него и его театру настанет конец…
– А как Анатолий Петрович к этому относился?
– Как относился? А что он мог сделать? Он же любил ее, хоть она и заноза сущая была. Вот, прости Господи, заноза так заноза!
И она снова затараторила, перескакивая с предмета на предмет, и так замучила следователя, что после ее ухода он почувствовал ощутимую головную боль.
Петр Линьков, лакей Анатолия Колбасина, оказался важным с виду верзилой неопределенного возраста. Он мало походил на парикмахера и еще меньше – на слугу. Впрочем, он не стал отрицать, что в театр его привела только любовь к искусству.
– Но талант, сударь, подвел, – печально молвил Линьков, свесив голову. – Пробовал я выступать и там, и сям, но все говорили в один голос: нет у тебя, брат, таланта! Так что я прибился к Анатолию Петровичу и служу у него. Изредка только по старой памяти выхожу на сцену, когда нужны статисты, да в ролях лакеев, знаете, когда всех реплик только «Кушать подано» и никто из господ актеров утруждать себя не хочет…
Игнатов попытался вернуть разговор к тому, что интересовало следствие. Ответы собеседника были категоричны: ни у хозяина, ни у хозяйки оружия не было. Револьвер самому Петру незнаком, и он понятия не имеет, кто мог убить Евгению Викторовну. Последний раз он видел хозяйку живой, когда все завтракали, а после завтрака хозяин послал его на почту, отправить несколько писем. Да, на почте его видели, и если Ивану Ивановичу будет угодно навести справки…
