Он повернул голову, заметил Амалию с Нерединым и озадаченно нахмурился.
– Господин виконт, – начала Амалия, волнуясь, – мы приехали за вами, потому что нужна ваша помощь. Дело в том, что доктор Гийоме…
Тут она бросила взгляд на статную даму с заколками в волосах – и осеклась. Затем восклинула:
– Ваше величество!
Нередин был уверен, что после событий последних дней его уже ничто не удивит. Но сейчас он так поразился, что даже причина, из-за которой они с баронессой столь спешно поехали искать Шатогерена, вылетела у него из головы.
Тут же как по мановению волшебной палочки из-за угла дома выскочил багровый господин, чем-то до странности похожий на бульдога. Но еще более странным было то, что за ним следовал кузен баранессы, тот самый деревянный немец. Завидев Амалию, он, впрочем, слегка убавил прыть и последние метры преодолел степенным шагом, почему-то глядя в землю.
– Это недоразумение, – объявил багроволицый, граф Эстергази, широко улыбаясь и поворачиваясь поочередно ко всем свидетелям маленькой сцены. – Право же, недоразумение! Сударыня! Прошу вас, вернитесь в дом!
Вид у него был одновременно умоляющий и жалкий. Дама с заколками оглянулась на Шатогерена, который, казалось, был смущен больше прочих, неожиданно улыбнулась поэту, который, забыв о приличиях, смотрел на нее во все глаза, и раскрыла веер, украшенный все теми же изображениями бабочек.
– Не вижу смысла отрицать очевидное, граф, – с восхитительным спокойствием промолвила она. – Да, я Елизавета, королева Богемии. И теперь, когда вы знаете, кто я, что вы намерены предпринять?
– Ваше величество! – умоляюще простонал Эстергази. Он молитвенно сложил руки, но тотчас же опомнился и убрал их.
«Все оказалось до странности просто, – подумала Амалия, – но совсем не так, как я предполагала». Действительно, дело было вовсе не в сумасшедшей жене графа, а в королеве Богемии, которая захотела инкогнито, без лишней огласки, посоветоваться с врачом из другой страны по поводу своего здоровья. Отсюда и нежелание приезжать в санаторий, и двойная плата доктору за визит на дом, и удаленная вилла на самой окраине города – конечно же, для того, чтобы кто-нибудь любопытный ненароком не узнал королеву и не стал распускать слухи. И, разумеется, граф Эстергази, личность достаточно известная, идеально подходил на роль заботливого супруга, потому что хоть кто-нибудь обязательно сообщил бы Гийоме о странностях графини. Таким образом, все получило бы свое объяснение, и врач не стал бы задавать лишних вопросов… вопросов, которые в данной ситуации совершенно никому не были нужны.
Но на самом деле вовсе не королевское инкогнито волновало сейчас Амалию. Самый главный – и самый интересный! – вопрос заключался в том, что именно мог тут делать кузен Рудольф, который минуту назад так резво выскочил с графом из-за угла дома, а теперь стоял с видом примерного школьника, которого ненароком поймали на краже вишен из учительского сада.
– Они ворвались сюда силой! – прошипел по-немецки рыжий привратник за спиной Амалии. – Это неслыханно!
– Ваше величество, – произнесла Амалия, сделав реверанс, – нам искренне жаль, что мы нарушили ваш покой, но дело не терпит отлагательства. Мы искали господина виконта.
– Мы? – с любопытством переспросила королева. Но в ее тоне не было и намека на желание поставить на место или унизить. Казалось, сложившаяся ситуация лишь забавляла ее.
Эстергази метнул на Амалию взор сродни тому, которым он давеча собирался испепелить ее кузена, и сквозь зубы представил королеве баронессу Амалию Корф, российскую подданную.
– А вы, сударь… – граф повернулся к поэту.
– Алексей Нередин, – поспешно представился тот. И добавил: – Русский поэт. Я… я счастлив познакомиться с вашим величеством.
– Вы пишете стихи? – заинтересовалась королева.
– Да, ваше величество.
– Я почти не знаю русских поэтов, – извиняющимся тоном промолвила Елизавета.
С ее стороны это была не обычная вежливая фраза. Нередин знал, что королева Богемии слывет большой покровительницей литературы вообще и поэзии в частности. Она покупала рукописи Гейне, поддерживала молодых поэтов и читала стихи, выходящие на всех языках королевства – немецком, чешском и венгерском.
– Увы, ваше величество, поэзия плохо поддается переводу, – искренне сказал Нередин.
– Хотя я помню, мне попадалось кое-что господина Пушкина на французском, – добавила королева. – И произведение графа Алексея Толстого в немецком переводе. Он хорошо пишет. Помнится, я присутствовала на представлении одной из его пьес, и мне было очень интересно.
– Да, госпожа Павлова много его переводила[19], – подтвердил поэт.
