Никто никогда ни о чем не узнает, обещаю тебе, Жинетта.
Пьер Видаль улыбнулся, лег и закрыл глаза. Он торжествовал…
На другом конце Парижа Александр Тамарин в который раз перечитывал строки письма.
«Любовь моя, прошло так мало времени с тех пор, как мы расстались, а я не могу перестать думать о тебе… и это меня радует. Наверное, когда ты получишь мое письмо, ты будешь уже у себя и будешь смотреть в окно на рыцаря в доме напротив… Передай ему привет от меня и скажи, что я тоже без него соскучилась.
Когда мы вернемся в Париж, я начну репетировать новую пьесу и постараюсь устроить так, чтобы мы встречались как можно чаще. Еще я дам денег одной даме на ее предприятие – это хороший предлог, чтобы часто отлучаться из дома…
Я теперь ясно вижу, как была не права, что связала свою судьбу сам знаешь с кем, но мне было бы совсем тяжело, если бы тебя не было рядом со мной. Но, думая о тебе, я понимаю, что еще ничего не потеряно и все можно исправить. Ты ведь тоже в это веришь, не правда ли? Пока обстоятельства не позволяют мне быть независимой, но я очень надеюсь, что в будущем сезоне все переменится. У меня грандиозные планы, и я уверена, что они обязательно осуществятся. И, конечно, самая важная часть моих планов – это ты. Я знаю, что у нас все будет хорошо, ведь у нас впереди целая жизнь, не правда ли?»
Труп проснулся рано утром. Кряхтя, он выбрался из-под одеяла и отправился приводить себя в порядок.
Собственно говоря, в эти мгновения он еще не являлся трупом. Можно сказать и так, что он был без нескольких часов трупом и его смерть уже вырисовывалась в контурах последнего дня его жизни.
Однако в эти мгновения, когда он чистил зубы, одевался, разворачивал газету, ворчал на дороговизну и на нелепые действия правительства, он менее всего думал о смерти и о том, что всему сущему когда-нибудь приходит конец. Не беспокоили его также и соображения о своем завещании, о том, кому что достанется, когда его не станет. Нельзя сказать, чтобы это совсем его не интересовало – напротив, он никогда не принадлежал к людям, которые считают, что после них хоть потоп. Завещание он написал давно и с тех пор о нем не вспоминал да и не видел смысла в этом, особенно в такой рядовой день, как сегодняшний.
Не было ни единого намека на то, что его существование вскоре оборвется, ни одной зловещей приметы, никакого знака свыше – ничего. Кот, как обычно, подошел к хозяину, прося ласки, и кофе был горячий, именно такой, какой он любил.
Утро прошло, как проходят все утренние часы, и день, который его сменил, тоже оказался самым обыкновенным днем. Все то же самое и все так же, как всегда. Ничего особенного.
Ближе к вечеру труп вспомнил, что ему надо кое-куда съездить, и вышел. В окно жена видела, как он садился на свой велосипед.
– Ты скоро? – крикнула она.
Не отвечая, он только кивнул, сел на велосипед и растворился в дымчатых средиземноморских сумерках. Она видела его сутуловатую спину, когда он уезжал, и даже тень предчувствия не сжала ее сердце. Впоследствии она пыталась вспомнить хоть что-нибудь, что указало бы ей на то, что в то мгновение она видела его живым в последний раз, но тщетно.
Через несколько часов для него все завершилось навсегда; потому что смерть – единственное, о чем можно сказать, что она действительно навсегда. Он лежал на обочине, возле своего велосипеда, и теперь никто не мог отрицать, что это был уже не человек, а просто труп. Бледный мотылек кружил над его лицом.
Из-за поворота выехал автомобиль, один из тех громадных автомобилей, которые были на ходу еще до недавней войны. Желтоватый свет фар осветил застывшее лицо покойника. Мотылек исполнил в воздухе какой-то замысловатый танец и исчез, словно его и вовсе не было.
Из автомобиля вышла женщина, окликнула лежащего, затем подошла ближе. Фары светились за ее спиной, словно глаза какого-то механического чудовища, мотор пыхтел с усилием, как человек, страдающий одышкой.
Женщина подошла ближе, внимательно оглядела труп и то, что лежало возле него. Хотя она понимала, что надежды практически нет, для очистки совести она все же потрогала пульс. Но рука трупа была холодной и застывшей.
Через несколько секунд дверца автомобиля хлопнула, и сумерки съели его – весь, вместе с дамой, которая в нем ехала, и одышливым мотором. Последними тьма проглотила глаза фар, которые были видны еще несколько мгновений, пока автомобиль ехал до следующего поворота.
– Ваше имя?
– Амалия Корф. Баронесса Амалия Корф.
Молодой полицейский, заполнявший протокол, поднял глаза. Почудилось ли ему или свидетельница упомянула о своем титуле как бы между прочим, но с вполне определенной целью поставить собеседника на место? Однако Амалия ответила ему таким безмятежным взглядом, что инспектор невольно смутился.
– Вы живете в Ницце?
– В основном в Париже, но в здешних краях у меня дом.
– Вы француженка?
– Я русская. Впрочем, паспорт у меня британский.
