– В сущности, это глупость, но, может быть, и в самом деле пришло время сказать… Ну хорошо. – Он промолчал, собираясь с мыслями. – Я говорил, что был младшим в семье, где имелось одиннадцать детей?
– Я помню, вы упоминали как-то, что семья у вас была большая, – заметил Леон.
– И бедная. Когда отец умер, он не оставил нам ничего, кроме долгов. Моя мать, чтобы нас накормить, водила нас в гости к более зажиточным родственникам. Не всех сразу, а, так сказать, партиями. Несколько детей оставались дома, несколько она забирала с собой. Я был самый младший, и меня она брала с собой чаще прочих. Но никто не любит нахлебников. – Жозеф поморщился. – Богатые кузены издевались над нами, а то и поколачивали, но гораздо хуже их была одна бездетная тетка, которую я люто ненавидел. Она в лицо называла мою мать побирушкой, нищенкой, а та все терпела. И когда приходило время обеда у тетки, мне давали одно и то же: тыкву, приготовленную каким-то жутким образом. Она была клейкая, вонючая и совершенно омерзительная на вкус. Меня тошнило от одного ее вида, но мать говорила, чтобы я ел, и я запихивал ее в себя, давясь и чуть не плача от отвращения. А тетка сидела во главе стола и хохотала, глядя на мои мучения. Ей просто нравилось издеваться над нищими, бесправными людьми, понимаете?
– С тех пор вы не переносите даже вида тыквы? – спросил Антуан.
– С тех пор, – медленно проговорил Жозеф, – как только я вижу тыкву, сразу же вспоминаю все наши унижения, мои слезы и это ужасное, невыносимое ощущение полной беззащитности перед злом. Да, я до сих пор не могу забыть, хотя прошло уже столько лет…
– А что стало с вашей теткой? – спросил Леон.
– Два удара, один за другим. Она была почти парализована, лишилась языка… И протянула так почти двадцать лет.
– Как, по-вашему, она заплатила за те тыквы? – не удержался Антуан.
– Сполна, – усмехнулся Жозеф. – Но мое изуродованное детство уже не перепишешь. – Он шевельнулся. – Я знаю, что это дурно, как христианин, я должен простить ее, но мое сердце говорит категорическое «нет».
После его слов наступило молчание, и было только слышно, как шелестят листья клена да где-то далеко, на скалах, гудит океанский прибой.
– Кстати, вы слышали новость? – спросил Леон. – Представляете, рыбак Журдан бросил любовницу и вернулся к жене!
– Какой кошмар, – пробормотал Антуан, передернув плечами. – Куда только катится мир?
Все расхохотались, а Жозеф, увидев, что сидра осталось уже на донышке, позвал слугу и распорядился принести еще одну бутылку.
В далеком Петербурге Амалия, разбирая почту, обнаружила в ней фотографическую открытку, на которой был изображен остров с маяком. Наверху мелкими буквами было напечатано название острова, а ниже и крупнее следовало: «Так называемый остров Дьявола. Финистер, Бретань».
«Интересно, как Антуан узнал мой адрес?» – подумала Амалия.
Перевернув открытку, она увидела на обратной стороне только адрес, надписанный четким почерком, а вместо текста – две буквы «V» и «F», соединенные в одну.
«Тело так и не нашли… В газетах писали, что пуля пробила плед… Может быть, из-за этого она не убила Фредерика, а только ранила. Или… или кто-то, кто знает, как он подписывался, пытается меня мистифицировать».
– В конце концов, – сказала Амалия вслух, – это всего лишь открытка.
И, пожав плечами, баронесса Корф убрала загадочное послание в особый ящик секретера, где лежали письма, которые могли оказаться важными, но в которых было все же недостаточно сведений для того, чтобы их проверить.
