— Вот табак, Андрес. Ты видишь, вот здесь. Вот спички. Все, мы уходим.
Смутно понимаю, что сигареты мне оставили лежать на столе, а вся процессия во главе со стариком медленно удаляется от хижины, и их фигуры хорошо различимы в свете ущербной луны. Полежу, думаю, немного, пока не отпустит.
Сколько прошло времени — не знаю, но головокружение пропало. Вроде бы все как прежде. Тот же дом-хижина, ничего необычного. Решаю пойти поискать коптелку, чтобы было побольше света. Где-то она была, я видел, но не припомню. Бреду в сторону «кухни». Странно, а чего это они вернулись? Гляжу на человеческие фигуры, стоящие возле стены и смотрящие на меня. Трое мужчин и еще одна фигура. Подхожу ближе и вижу, что это красивая длинноволосая женщина. Странно, а как она сюда попала? У всех типичные индейские черты лица. Не обращая более внимания, прохожу мимо. Надо отыскать коптелку. Да где же она?!
— Ты коптелку не видел? — спрашиваю крайнего юношу, но в ответ не получаю ни слова; стоит и легонько так улыбается. — Ты не знаешь, где здесь у Чичику коптелка была? — повторяю свой вопрос, начинаю выходить из себя.
С тем же результатом. Стоит и улыбается. Чего пришел? Никто тебя не звал. Не хочешь разговаривать, так и хрен с тобой, сам найду.
Брожу по дому, раздражение все нарастает. Нет нигде коптел-ки. Зато незваные гости по-прежнему тут. Между собой чего-то обсуждают, судя по всему. Вот тот, что самый большой и в черной сутане с капюшоном — лица не рассмотреть, — неподвижно стоит и слушает, что говорят молодой парень и длинноволосая девушка. Четвертому как бы и не интересен разговор, он чуть в стороне. Голоса у них у всех странные какие-то. Прислушиваюсь, но никак не могу разобрать ни слова. Сплошной щебет да писк. Словно и не люди говорят, а летучие мыши собрались на зрелые банановые грозди.
Нет, надо сходить к старику, спросить, как мне этих гостей выпроводить. Говорить они не хотят, уходить, похоже, тоже не торопятся. Что-то мне все же не очень хорошо. До дома, где живет знахарь с семьей, с полкилометра. Часть — расчищенное пространство, потом начинаются заросли и глубокий овраг с крутыми склонами. Хорошо, что луна светит. Ладно, возьму фонарь. Бреду, сжимая в руке фонарь, который почему-то не горит. Так, где-то здесь тропка к дому. Не хватало еще заблудиться. Всматриваюсь под ноги, не хочу наступить босыми ступнями на колючки. Ох, как не хочу!
Черт, где же тропка? Так, ага, просвет и река серебрится. А вон и хижина на сваях, в окружении растущих из земли листьев пальмы шапаха. Надо позвать старика. Зову. Поздно, спят уже. Снова зову. Тишина. Не уйду я, если не поговорю. Продолжаю кричать вполголоса.
Ну вот, наконец-то. Открывается дверь и ко мне спускается… Но это не знахарь, а его старший сын.
— А где твой отец, — спрашиваю я, — дома?
— Отец спит уже.
— Послушай, у меня там полный дом народу. Что мне с ними делать? Говорить не хотят, уходить не собираются.
— Ты не бойся их. Они ничего тебе плохого не сделают.
— А кто это?
— Это супаи. Черти.
— И что мне с ними делать? — недоумеваю я.
— Ничего. Их не надо бояться.
Гляжу на свои ноги, поднимаюсь взглядом все выше и выше и вдруг понимаю, что я голый. Держу в руке фонарик, но он кажется сплетенным из паутины, ватным или изгнившим до такого состояния, что осталась одна пушистая плесень. В голову на мгновение закрадывается смущение: не привык я по ночам разгуливать голышом. Но тут же нахожу себе оправдание. Ладно, пусть я голый, но сейчас ночь и вряд ли кто меня увидит. А сын знахаря, да и сам старик, если не спит, прекрасно знают, что, выпив уанду, люди сбрасывают с себя одежды.
Пойду я обратно, общаться с незваными демонами. То-то гости показались мне не от мира сего. Опять бы не заблудиться среди деревьев да не свалиться в овраг. И все же странное ощущение: бродить ночью, абсолютно голым, да к тому же со сломавшимся фонариком.
