— Если пленники будут невредимы, — позже добавил он, — я своею волей разрешу колюжам поселиться по произволу, где им будет угодно, лишь бы они больше не угрожали Ново-Архангельску.
Говоря это, капитан думал про Фёдора Ивановича: русских жителей Михайловского порта индейцы убили, а кадьякские или алеутские пленники его заботили куда меньше. Но упоминать графа особым образом Лисянский не стал, чтобы не привлекать лишнего внимания.
Скрепя сердце, капитан одарил парламентёров бусами и топорами, как того требовал местный обычай, и отпустил восвояси. Вскоре на смену двум первым тойонам явились три других. Им Лисянский повторил то же самое: крепость должна быть сдана, пленники освобождены, а колюжи в этом случае могут убираться на все четыре стороны.
Странная радость охватила алеутов, чугачей и кадьякцев: лишь только пироги с тойонами отчалили, те принялись весело что-то обсуждать.
— Чем они так довольны? — спросил капитан у старшины охотников.
— Коварством вашего благородия, — ответил тот. — Им грех упускать случай с колюжами поквитаться. Катлиан-то всё норовит окрестные племена под себя подмять, никому житья от него нет. А вы, значит, колюжей из крепости выманиваете. Тут наши-то и перебьют их с вашей помощью. На всём побережье враз легче дышать станет!
Лисянский возмутился: ни о каком коварстве речи не было! Слово русского офицера нерушимо — если он обещал заключить мир и отпустить всех из крепости, значит, так тому и быть.
— Переведите! — потребовал капитан. — Желаю, чтобы они наверняка это знали.
Охотник, пожав плечами, поговорил со старшинами племён и вернулся к Лисянскому.
— Перевести-то я перевёл, — сказал он, — но проку немного. Они только пуще радуются. Мол, ваше благородие мало того, что коварный, так ещё и хитрый, и осторожный. Даже своим не доверяет.
Капитан в сердцах плюнул — и за ожиданием вестей из крепости вынужден был смотреть, как несколько сотен алеутов на байдарах отправились к берегу и разбрелись по лесу вокруг Шисги-Нуву. По прошествии времени они высыпали обратно на берег, взяли байдары и поволокли вверх по течению речки, откуда вчерашним днём атаковал их Катлиан. Спустя ещё час-другой байдары сплавились по речке и вышли в залив, снова укрывшись за кораблями, по-прежнему выстроенными в линию. Лисянский удивился, услыхав, как из крепости алеутов провожают воем, и заметил, что лодки чем-то нагружены.
— Алеуты погреб колюжский нашли, — пояснил охотник. — Склад рыбы вяленой. Почитай, полтораста байдар забрали, всё подчистую. Знамо дело, взвоешь тут: раньше у колюжей только пороха не было, а теперь и жрать нечего.
Капитан возмущённо заявил:
— Это никуда не годится! Мы не грабители, и голодом уморить никого не собираемся. Пускай вернут рыбу.
— Воля ваша, — отвечал ему промысловик, — но я и переводить не стану. Это их добыча. Колюжи поступили бы так же.
— Хорошо, — сказал Лисянский, — пускай хотя бы часть вернут.
Охотник только помотал головой.
Вопреки опасениям капитана, который думал, что захват рыбы ожесточит колюжей, те сделались более сговорчивыми. Вскоре из Шисги-Нуву снова прибыли три тойона, с которыми Лисянский обсудил процедуру сдачи. Он хотел быть уверен, что все индейцы согласны прекратить войну. Условились так: ночью население крепости особым воем подаст знак перемирия, и русские ответят на него троекратным «ура». Тогда до рассвета колюжи смогут готовить лодки, чтобы с первыми лучами солнца выйти из центральных ворот, освободить пленников — и самим беспрепятственно отправляться к месту новой стоянки.
Вечером Лисянский сказал Арбузову и Повалишину:
— Офицерское слово нарушать не позволено никому. Когда индейцы начнут грузиться в свои пироги, алеуты захотят на них напасть. Я к старшинам пойду, а вы будьте наготове, велите зарядить орудия и канонирам по местам стоять. Старшин я предупрежу, что мы расстреляем любого, кто посягнёт на колюжей. Довольно с них награбленной рыбы. Не хватало ещё, чтобы другие индейцы по всему побережью против нас поднялись. Мы-то уйдём, а Русская Америка останется. Ни к чему врагов для неё плодить по дурости и жадности чужой.
Над заливом повисла тихая ночь. Только изредка где-то на берегу среди леса ухал филин, да шальная утка трещала в тумане крыльями, перелетая с места на место. Осенняя сырость незаметно пробирала холодом до костей. Лисянский, набросив на плечи шубу, ждал на юте и порой подносил к глазам хронометр в ожидании условленного знака.
— У-а-у! — послышалось из крепости около полуночи. — У-а-у! У-а-у!
Индейский хор на сотни голосов сообщал о наступлении мира.
— Свистать всех наверх! — скомандовал капитан, и матросы, выстроившись на шканцах, в четыре десятка глоток что было сил рявкнули:
— Ура! Ура! Ура-а-а!
Лисянский ждал от колюжей хитрости — думал, что те не станут дожидаться утра и поспешат уйти из крепости затемно. На такой случай он велел держать наготове шлюпки, чтобы поскорее забрать пленников, и промысловикам наказал не дремать…
