— Какой американец?! — Николай Петрович не поверил своим ушам и в недоумении переглянулся с Нарышкиным. — Какой ещё американец?! — Он поднялся с дивана и подступил к старику, готовый схватить его за грудки. — Какой американец, говори!
— Нам господ не представляют. — Цыган спокойно пожал плечами. — Как люди зовут, так и мы. Этого барина другие Американцем называли. Дал денег — Пашенька с ним и уехала. Много дал.
Лицо Резанова свело судорогой.
— Что за чёрт?! — прошипел он; в памяти мелькнул рассказ Огонь-Догановского про американца, который помешал наказать князя Львова. — Александр Львович, ты-то хоть знаешь, о ком речь?
— Ну помилуй, откуда? — сказал, поднимаясь, Нарышкин. — Ко мне всякий день сотня-другая гостей жалует, а иной раз до тысячи случается. Почитай, весь Петербург здесь побывал. Дай бог одного из десяти в лицо припомнить.
Николай Петрович ткнул пальцем в грудь старого цыгана.
— Кто он? Как выглядит?
— Молодой, чернявый, крепкий, — с прежним спокойствием ответил барон, незаметно стиснув набалдашник трости. — По платью офицер.
— Какого полка? — быстро спросил Резанов, но старик опять пожал плечами: в гвардейских мундирах он не разбирался.
За деревьями парка гулко бабахнули мортиры. В ночном небе один за другим распустились искрящиеся огненные цветы — это начался фейерверк, обещанный Нарышкиным. Все бывшие в парке задрали головы и восхищённо замерли, только Резанов, плюнув, пошёл прочь.
— Опять! — в бешенстве повторял он, ударяя кулаком кошель с золотом. — Опять американец поперёк дороги!
Фёдор Иванович в три безумных дня утолил страсть к игре и за карточным столом в полной мере испытал судьбу свою, мимоходом исправляя её ошибки…
…а следующие три дня безумствовал в постели, утоляя страсть чувственную. Он уединился с Пашенькой и не выпускал её из объятий, сказавшись на службе больным. Первые сутки обед, принесённый денщиком под дверь спальной, так и остался нетронутым. К ночи оголодавший Фёдор Иванович всё же кликнул позабытого слугу, спросив закусок и вина: ими любовники подкрепляли силы в следующие дни.
Первый опыт амурных дел Фёдор Иванович приобрёл ещё в отрочестве — с тугими смешливыми селянками в родительском имении под Кологривом. Петербургские проказницы добавили разнообразных умений лихому гардемарину. Теперь он щедро делился тем, что знал, с юной цыганкой: Пашенька быстро постигала премудрости любовной игры, к тому ещё и сама она оказалась редкой затейницей. Днём и ночью страстный рык Фёдора Ивановича и сладкие стоны его пассии были слышны далеко за пределами спальной, давая пищу нескромным шуткам насчёт истинной причины графской болезни.
На четвёртый день пришла пора Фёдору Ивановичу немного умерить пыл и вернуться к службе. Впрочем, тягот особых она не сулила, зато появление графа перед сослуживцами вызвало у них желание отыграться за недавние карточные обиды…
…из-за чего следующие несколько дней Толстой провёл уже в двойном безумстве, деля себя между игрой и любовью. Он оставлял Пашеньку отдыхать и дожидаться своего возвращения, а сам мчался на встречу к очередным соперникам — и, не зная проигрыша, творил чудеса за карточным столом. Правду сказать, ему в самом деле сказочно везло, так что и Фортуну исправлять большой нужды не было. К Пашеньке граф неизменно являлся с добычей, которая пополняла сокровищницу, по-прежнему завёрнутую в скатерть; цыганка же с новыми силами принималась его ублажать, и назавтра всё повторялось.
Неизвестно, сколь долго выдержал бы Фёдор Иванович такой распорядок даже при своём богатырстве, но события вдруг приняли неожиданный оборот.
Очередную игру назначили в квартире у Толстого. Приятелям-офицерам не терпелось рассмотреть его красавицу, а он был рад этому вдвойне: и с Пашенькой расставаться не было нужды, и само её присутствие отвлекало соперников, давая графу неоспоримое преимущество за карточным столом.
— Кто не по силам лезет в горку, тот может и впросак попасть, — прибауткой начал тот вечер Фёдор Иванович.
Пашенька оставалась в комнате, наливала гостям вино, подавала закуски, бралась набивать трубку — и в самом деле отвлекала на себя внимание, позволяя графу играть наверняка даже без шулерских уловок.
За стол сели впятером: в гальбе-цвельфе могут играть и двое, но чем больше игроков, тем азартнее игра. Распечатали колоду в тридцать шесть листов и взяли наугад каждый по карте, а для цыганки своей Фёдор Иванович пояснил:
— Кто самую младшую вытащит, тому и сдавать.
Шестёрка пик досталась Саше Нарышкину, который примчался к преображенцам из расположения Егерского батальона, лишь только прослышал об игре у Толстого.
