Изощрённый ум подсказывал: к чему спешить? Американец теперь был под рукой, деваться никуда не мог и, сам того не зная, находился целиком во власти Николая Петровича. Да, в Петербурге графа наказали бы, но не за обиды, нанесённые Резанову. Камергер же намеревался отомстить именно за себя — остальные проделки Толстого его не волновали.
— Шестнадцать долгих лет прошло с тех пор, как вдохновитель мой, светлой памяти капитан Муловский, предложил свой прожект, — говорил Крузенштерн, собрав офицеров и посольство с учёными на шканцах «Надежды». — Мы на двести восемьдесят четыре года отстали от Магеллана и надолго — от Схаутена, Дрейка, Бугенвиля, Кука… от многих. Но мы всё-таки вышли в море, господа! И я счастлив произнести слова, которые давно готовы в сердце моём: первому русскому плаванию кругом света — быть!
Слушая прочувствованную речь капитана, Резанов приметил, как сверкали глаза графа Толстого. Знать, поручик мнит себя героем, к подвигам готовится… Что ж, будут ему подвиги. Послужит он делу Николая Петровича, сторицей отплатив за всё! Очень кстати Американец оказался на корабле, думал камергер. Этот молодой дурак и честолюбивый задира — просто подарок судьбы. В одиночку противостоять Крузенштерну и команде куда сложнее, чем заодно с бесстрашным гвардейским офицером…
…а в том, что противостояние возникнет, Резанов нимало не сомневался. Крузенштерн почитает себя главой экспедиции; команда уверена, что так оно и есть. Участникам похода — от четырнадцати до тридцати лет, капитану тридцать три, а Николаю Петровичу следующей весной стукнет сорок. Для остальных он уже стар, и в их глазах по всем статьям вчистую проигрывает Крузенштерну: камергер — не моряк, а сухопутная крыса, и отнюдь не богатырь, в отличие от капитана, который даже в открытом море при любой погоде находит время для упражнений с двухпудовой гирей.
Николай Петрович рассудил: когда придёт время предъявить Крузенштерну секретную инструкцию, подписанную государем, чтобы принять управление походом на себя, — капитан вряд ли подчинится, и симпатии сплочённой команды будут на его стороне. Для того-то и нужен Американец, чтобы помочь Резанову выиграть эту схватку. Случись что, безалаберный здоровяк встанет рядом с камергером или даже между ним и моряками. А ещё — выполнит по пути советы англичан, вместо камергера сея рознь среди спутников и обращая на себя их ненависть.
Вскоре за обедом в кают-компании Николай Петрович улучил подходящий момент и обратился к Толстому с какой-то пустяшной просьбой, начав речь словами:
— Ваше сиятельство…
А когда офицеры с пассажирами удивлённо посмотрели на обоих, повторил:
— Ваше сиятельство!
Изощрённый расчёт Резанова оказался точным. До сих пор никто специально не задумывался, что граф Толстой — единственная титулованная особа на судне. Мичмана-картографа барона Беллинсгаузена можно было в расчёт не брать: и титул пожиже, и обращения особого ему не полагалось — лишь ваше благородие, как любому другому дворянину. Но если государев посланник и камергер начал сплошь и рядом величать графа не по имени-отчеству, а его сиятельством, остальным волей-неволей пришлось последовать установленному порядку…
…соблюдения которого Фёдор Иванович теперь уже требовал. Резанов сделался ему симпатичен — и, не теряя времени, нашёл возможность подлить масла в огонь графской гордыни. Гвардии поручик Толстой по Табели о рангах превосходил чином остальных офицеров, уступая лишь капитан-лейтенантам Крузенштерну и Лисянскому. Однако и у них в подчинении не находился, поскольку был кавалером свиты: на это Резанов обратил при случае внимание графа.
Сознание собственной исключительности и безнаказанности пробуждало в Фёдоре Ивановиче худшие черты — к вящему удовольствию Николая Петровича.
Гельсингфорс — провинциальный финский городок на полпути от Петербурга до Або, столицы шведской Финляндии, — не оставил участникам экспедиции ярких воспоминаний, кроме разве что потешного падения Резанова на палубе. Но уже в Копенгагене началось то, что в роду Толстых со временем стали называть
В датской столице на борт приняли до тысячи вёдер французской водки, избавившись притом от груза, который Крузенштерн посчитал лишним или чересчур опасным в долгом плавании. К радости капитана, Резанов не возражал против перегрузки судна: дополнительная задержка на десять дней его вполне устраивала. Камергер с благодарностью принял приглашение провести время стоянки в доме графа Кауниц-Ритберга и наслаждался комфортом, отдыхая от убожества каюты. Прочие же оставались в душной корабельной тесноте…
