Под нарастающие возгласы толпы они вбежали в открытые двери магазина часов и помчались к той секции, где находилась дверь в мастерскую.
Они уже не могли видеть толчеи, образовавшейся в проеме входных дверей, но услышали, как рассыпаются стекла витрины. Люди стали наваливаться внутрь, наступая друг другу на ноги, отдавливая руки и ломая пальцы тем, кто упал на пол; на многие экземпляры часов, на прилавок, на стены, даже на потолок брызнула кровь из резаных ран, несколько человек остались торчать на зубах рамы, перегнутые надвое; но никто не поколебался. Пассажиры в спешке подбирали с пола предметы, которыми разбили стекло, и искали свое испытание свирепыми и жаждущими глазами.
– Дайте мне только найти этот ключ, – сказал ДеВитоло и кинулся к стене, увешанной декоративными моделями наручных часов.
Из прохода между тем раздались новые вопли. Уильям заметался по секции. По сторонам прохода темнели, как башни, старинные часовые шкафы с символической резьбой. Сообразив, он толкнул один, потом другой, третий, четвертый корпус, и те рухнули поперек проема, создав невысокую баррикаду. Уильям уронил на нее шифоньер, натискал сверху несколько стульев с часами, даже попытался сдвинуть громоздкий часовой трельяж с тумбами, налегши на него всем телом, но в эту минуту его подозвал ДеВитоло – тот уже снял с гвоздика нужный ключ и держал его двумя пальцами. Кто затруднился добраться до завала, не бездействовал: они принялись со страстью громить прилавок, люстры, шкафчики с экземплярами и мебель, используя свое орудие; иные крушили и голыми руками. В помещениях поднималась клубами штукатурная пыль и стоял невообразимый грохот. Магазин часов ДеВитоло превращался в совершенно неблагополучное зрелище.
Не готовый тут же со всем смириться, владелец в бессильном негодовании дернул себя за бородку… но огорчаться было не время: нападающие уже продавили своей массой всю баррикаду и без труда перебирались через нее по одному, по двое, по трое… Беглецы ворвались в мастерскую, и ДеВитоло закрыл дверь на защелку.
– Не надолго, – предупредил он, и в подтверждение этого на полотно обрушились тяжелые удары – один за другим. Уильям попятился, сам того не осознавая, к задней двери, скрытой под необычной здесь портьерой.
– До свидания, господин Констант.
Мастер Накаджима сидел в углу за верстаком; он заменял ремешок дамских часов, видимо обгрызенный малолетним ребенком. Человек в вишневом костюме ни с того ни с сего просиял.
– До свидания, друг мой… Хидео. – И он направился было к Уильяму, но все-таки сделал несколько шагов к верстаку и добавил радостно: – Не знаю, найду ли я то, что мне нужно, но я не забуду вас!
– Я в этом не сомневаюсь, господин Констант, – кивнул, не оборачиваясь, добродушный мастер.
ДеВитоло быстро отпер заднюю дверь ключом, они с Уильямом бросились наружу и очутились в незаметном переулке, который вел к 5-й Южной улице, теперь безнадежно пустующей.
В следующий миг дверь слетела с петель и глухо ударила о мостовую. Констант ДеВитоло и Уильям пустились бежать что было мочи. Несметная толпа, захватившая улицу в считаные секунды, устремилась за ними. Пассажиры впереди вновь начали опрокидывать друг друга на брусчатку, но прибывающих из магазина это не останавливало: они настигали поверженных и катились дальше прямо по их головам, и вот уже кровью обагрилась и мостовая, но толпе все равно не было конца, толпа разрослась до ужасающих размеров, словно к ней примыкали многочисленные опоздавшие, словно из окон уютных низеньких заведений 5-й Южной к ним внезапно выпрыгнули на подмогу. Никто, конечно, не выскакивал из окон, но картина и без того была совершенно умопомрачительная: надрывая глотки, люди неслись по улице, сворачивали ограждения и скамейки, выдавливали стекла витрин, размазывались по стенам, разбивали себе черепа о фонарные столбы, напарывались на чужие орудия, задыхались в пыли. Уильям все время оглядывался – то ли им и впрямь овладел странный интерес к этому действию, то ли он хотел измерить на глаз расстояние между толпой и беглецами, которое непрерывно сокращалось…
– О чем вы думаете? – кричал ему ДеВитоло. – Не оборачивайтесь!..
Саймон сидел на полу, прислонившись к своей кровати. Он снова проплакал целый день, не ответив ничего на расспросы отца и матери; он только стонал и злобно прогонял их выдуманными им же ругательствами, тут же забывая все сказанное, словно неудавшийся сон.
Миссис Спарклз, которая теперь относилась к сыну совершенно иначе, не возражала против такого поведения. Она следила за тем, чтобы Саймон выпивал терпение и благоразумие, но в комнате не задерживалась. «Мне не в чем его винить, – думала она, уходя. – Верно, то, что открылось ему, передается только на высшем языке, а он не может поделиться с нами и страдает… Бедный мой мальчик…»