— Спасибо, что помогаешь маме, дядя, но я вряд ли буду курицу. — У Нны были те же игривые манеры, что и у его матери.
— Ты посмотри на этого мальчика, — сказала Оджиуго. — Твой дядя готовит лучше, чем я.
Нна закатил глаза:
— Ладно, мамочка, если ты так настаиваешь. Можно я телевизор посмотрю? Всего десять минуток?
— Хорошо, десять минут.
Наступил получасовой перерыв в занятиях перед приходом преподавательницы французского, и Оджиуго наделала сэндвичей с вареньем, тщательно срезав корочки. Нна включил телевизор — показывали музыкальный номер с участием мужчины, увешанного множеством здоровенных блестящих золотых цепей.
— Мамочка, я тут подумал, — сказал Нна. — Хочу быть рэпером.
— Нельзя тебе рэпером, Нна.
— Но я хочу, мамочка.
— Не будешь ты рэпером, милый. Мы в Лондон приехали не для того, чтобы ты стал рэпером. — Она глянула на Обинзе: — Ты полюбуйся на этого мальчика.
Нне пришла в кухню с пакетом «Солнца Капри».[136]
— Мамочка? Можно мне, пожалуйста?
— Да, Нне, — ответила Оджиуго и, повернувшись к Обинзе, повторила дочкины слова с нарочитым британским акцентом: — «Мамочка, можно мне, пожалуйста?» Ты слышишь, сколько в этом выпендрежа? Ха! Моя дочь далеко пойдет. Вот почему все наши деньги текут в Брентвудскую школу.[137] — Оджиуго шумно поцеловала Нне в лоб, и Обинзе осознал, наблюдая, как Оджиуго праздно поправляет выбившуюся прядь волос у Нне, что она совершенно довольный жизнью человек. Еще один поцелуй Нне в лоб. — Как ты себя чувствуешь, Ойиннея? — спросила она.
— Хорошо, мамочка.
— Завтра не забудь прочесть не только строчку, которую тебе задали. Продвинься дальше, ладно?
— Ладно, мамочка. — Нне вела себя торжественно — как ребенок, решительно настроенный ублажать взрослых.
— У нее завтра экзамен по скрипке, а с чтением с листа непросто, — сказала Оджиуго, будто Обинзе способен был забыть такое: Оджиуго уже давно твердила об этом. В прошлые выходные он побывал с ней и с детьми на дне рождения в арендованном гулком зале, вокруг носились индийские и нигерийские дети, а Оджиуго нашептывала ему то-сё о некоторых, кто был смышлен в математике, но отставал по грамматике, о том, кто был для Нне главным соперником. Она знала оценки по контрольным у всех умненьких деток. Не сумев вспомнить, сколько получила за последнюю контрольную лучшая подружка Нне, индийская девочка, Оджиуго подозвала Нне и спросила у нее. «А, а, Оджиуго, пусть играет», — сказал Обинзе.
Оджиуго запечатлела на лбу у Нне третий поцелуй.
— Сокровище мое. Нужно еще платье для праздника.
— Да, мамочка. Что-нибудь красное, нет, бордовое.
— У ее подружки праздник, у русской девочки, они подружились, потому что у них общая учительница по скрипке. Когда я познакомилась с мамой девочки, мне показалось, что на ней что-то нелегальное надето, вроде меха вымершего животного, и она пыталась изображать, будто у нее нет русского акцента, быть большей британкой, чем сами британцы!
— Она хорошая, мамочка, — сказала Нне.
— Я не сказала, что она нехорошая, мое сокровище, — отозвалась Оджиуго.
Нна сделал погромче.
— Уверни громкость, Нна, — велела Оджиуго.
— Мамочка!
— Уверни громкость сейчас же!
— Но я ничего не слышу, мамочка!
Громкость он не увернул, а Оджиуго больше ничего ему не сказала; повернулась к Обинзе и продолжила разговаривать.
— Кстати, об акцентах, — сказал Обинзе. — А Нна выкрутился бы, если бы у него не было иностранного акцента?
— Ты о чем?
— В прошлую субботу, когда Чика и Босе привезли своих детей, я подумал, что нигерийцы тут спускают своим детям столько всякого лишь потому, что у тех иностранный акцент. Правила другие.
—
— Мне кажется, эта дама слишком много наобещала.[139]
— О, она все это исполнит![140] — Оджиуго улыбнулась. — Знаешь, я книг не читала сто лет. Времени нету.
— Моя мама говаривала, что ты станешь выдающимся литературным критиком.
— Да. Пока сын ее брата меня не обрюхатил. — Оджиуго примолкла, все еще улыбаясь. — А теперь у меня только дети. Хочу, чтобы Нна учился в Школе лондонского Сити.[141] А дальше, с божьей помощью, — в Мальборо или Итоне.[142] Нне — уже звезда в учебе, я знаю, она получит стипендию в любой приличной школе. Все теперь ради них.
— В один прекрасный день они вырастут и покинут дом, а ты станешь для них источником неловкости или раздражения, они прекратят снимать трубку или неделями не будут звонить, — сказал Обинзе. И, едва успев договорить, пожалел о своих словах. Мелочно вышло, не так, как ему хотелось. Но Оджиуго не обиделась. Пожала плечами и промолвила:
— Тогда я возьму сумку да пойду стоять у их дома.
