Он вытер разгоряченное влажное лицо, остановился и посмотрел на группу деревьев среди поля, — они чем-то напомнили ему те деревья… там… не нравится ему эта дорога. Становится слишком темно. Лучше возвратиться в город. Но та дорога, ведущая к югу, к Бухте Третьей мили и к Серому озеру… По ней можно дойти до Шейрона и до виллы Крэнстонов. Он мог бы пойти по ней после… Боже! Озеро Большой Выпи… в сумраке деревья на берегу будут похожи на вот эти — неясные и угрюмые. Это должно случиться под вечер, конечно. Никому и в голову не придет попробовать… словом… сделать это… утром, когда так светло… Так поступил бы только дурак. Но вечером, в сумерки, вот как теперь, или немного позже… Но нет, к чертям эти мысли, он не желает их слушать! И однако… никто, наверно, не увидит там ни его, ни Роберту. Это так просто — поехать куда-нибудь на озеро, хотя бы на Большую Выпь… под предлогом свадебного путешествия… скажем, четвертого июля… или позже — после пятого, когда там будет меньше народу. И записаться не под своей фамилией… под чужой, чтобы не оставить следов… И потом так просто вернуться в Шейрон и на дачу к Крэнстонам поздно вечером или, может быть, рано утром на следующий день и сказать, что он приехал с утренним поездом, который приходит около десяти… А потом…
К черту! Почему его сознание упорно возвращается к этой мысли? Неужели он в самом деле замышляет такое? Да нет же! Он не может! Он, Клайд Грифитс, не может серьезно думать ни о чем подобном. Это невозможно. Он не может, нет. Это невозможно и слишком гнусно, нельзя даже представить себе, что он, Клайд Грифитс, способен совершить подобный поступок. И все же…
И тотчас в нем настойчиво заговорило гнетущее сознание собственной никчемности и неспособности к такому мрачному преступлению. Он решил вернуться в Ликург, — там, по крайней мере, он будет среди людей.
У людей с болезненной чувствительностью и обостренным воображением, если их интеллект — притом не наделенный особой силой — сталкивается с трудной и сложной задачей, бывают такие минуты, когда рассудок, еще не сброшенный со своего трона, все же выходит из равновесия и корчится, словно в пламени; когда человек потрясен и сознание до того одурманено, что, — по крайней мере, на время — безрассудство или смятение, заблуждение или ошибка могут одержать верх над всем остальным. В таких случаях воля и мужество, встретив серьезные трудности, которых они не могут ни перенести, ни победить, как бы отступают, обращаются в поспешное бегство, оставляя место панике и временному безумию.
И рассудок Клайда можно было сравнить теперь с маленькой разбитой армией, бегущей перед сильным противником; иногда среди поспешного бегства она останавливается на мгновение, обдумывая, как спастись от полного разгрома, — и в своем паническом страхе хватается за самые роковые, самые рискованные планы спасения от грозящей и совершенно неизбежной судьбы. Взгляд Клайда становился напряженным, порою безумным; минута за минутой, час за часом он снова и снова возвращался все к тем же мыслям и поступкам, проверяя их шаткое равновесие. Но выхода не было — нигде ни малейшей лазейки. И тогда снова напрашивалось решение, как будто подсказанное газетной заметкой, но психологически порожденное его собственными мучительными, страстными и безуспешными поисками выхода и потому особенно навязчивое.
В самом деле, словно из глубин какого-то низшего или высшего мира, о существовании которого он никогда не догадывался и куда ни разу не проникал, из мира, находящегося вне жизни и смерти и населенного совсем иными существами, чем он сам, — как дух от случайного прикосновения к лампе Аладдина, как джинн, возникший в виде дыма из таинственного кувшина, попавшего в сеть рыбака, перед ним вдруг предстал некий коварный, дьявольский замысел, таившийся в его душе: чудовищный, но властный, коварный, но манящий, дружелюбный, но жестокий, он представлял Клайду выбор между злом, грозившим ему гибелью (несмотря на его сильнейшее сопротивление), и другим злом, которое хотя и наполняло его душу отвращением и жгучим ужасом, но все же обещало впереди свободу, успех и любовь.
Его мозг можно было в это время сравнить с запертым безмолвным залом, где, против собственной воли, он оказался в полном одиночестве и вот размышляет над таинственными и страшными желаниями или советами какой-то темной, первобытной части своего «я», не в силах ни отречься от нее, ни бежать и не находя в себе мужества как-либо действовать.
