Американские боги полностью

– А я хочу, – сказал безумец. И стал быстро есть кролика, разрывая его на части, высасывая юшку, хрустя костями. Закончив есть, он сбросил перемолотые кости и клочья меха вниз, на землю. Потом пошел по ветке в сторону Тени и остановился на расстоянии вытянутой руки. Гор стал беззастенчиво его разглядывать, пристально и внимательно, с головы до пят. На подбородке и на груди у него осталась кроличья кровь, и он вытер ее тыльной стороной руки.

Тень почувствовал, что нужно хоть что-то сказать.

– Привет, – сказал он.

– Привет, – тут же откликнулся безумец. Он выпрямился, отвернулся от Тени и пустил вниз, на луговую траву, длинную струю темной мочи. Мочевой пузырь у него был объемистый. Закончив, он сел на корточки.

– А тебя как называют? – спросил Гор.

– Тень, – ответил Тень.

Безумец кивнул.

– Да, ты тень. А я свет, – сказал он. – Все, что есть на земле, отбрасывает тень. – А потом добавил: – Скоро начнут драться. Я смотрел, как они начали прибывать.

Но Тень больше говорить не мог. Ястреб встал на крыло и медленными кругами пошел вверх, скользя на восходящих потоках в ясное весеннее утро.

Лунный свет.

Тень пробил приступ кашля, жестокого, выворачивающего наизнанку, который будто лезвием полосовал по груди и по горлу. Он хватанул ртом воздух.

– Эй, бобик! – раздался знакомый голос.

Он посмотрел вниз.

Лунный свет жарил сквозь голые ветви отвесно и ярко, как свет дневной, и в этом свете под деревом он увидел женщину: вместо лица – белый овал. По веткам дерева прошелся ветер.

– Привет, бобик, – сказала женщина.

Он попытался заговорить, но снова сорвался на кашель, и кашлял надсадно и долго.

– Знаешь, что я хочу тебе сказать, – заботливо сказала она, – кашель у тебя нехороший.

Он прохрипел:

– Привет, Лора.

Она подняла на него мертвые белые глаза и улыбнулась.

– Как ты меня нашла? – спросил он.

Она помолчала какое-то время, в призрачном свете луны. А потом сказала:

– Ты – единственное, что связывает меня с жизнью. Ты единственное, что у меня осталось, единственное – не серое, не плоское, не тусклое. Если бы мне даже завязали глаза и бросили в океанскую пучину, я и тогда знала бы, где тебя искать. Если бы меня зарыли на сто миль под землю, и тогда я знала бы, где ты.

Он посмотрел вниз, на эту женщину в лунном свете, и на глаза у него навернулись слезы.

– Я срежу веревки, – сказала она чуть погодя. – Я, кажется, только и делаю, что спасаю тебя, разве нет?

Он снова закашлялся, а потом сказал:

– Не надо, пусть все будет как есть. Я должен это сделать.

Она посмотрела на него снизу вверх и покачала головой.

– Ты псих ненормальный, – сказала она. – Ты там умрешь. Или калекой сделаешься, если уже не сделался.

– Может, оно и так, – сказал он. – Но я живой.

– Да, – сказала она, после секундной паузы. – Наверное, так и есть.

– Помнишь, что ты мне тогда сказала? – спросил он. – На кладбище.

– Столько времени прошло с тех пор, бобик, – сказала она. А потом добавила: – Мне здесь легче. Не так больно. Понимаешь, о чем я говорю? Только я вся сухая.

Ветер стих, и теперь он почувствовал, что от нее пахнет: гнилым мясом, нездоровьем и тлением. Запах был навязчивый и неприятный.

– Меня с работы выгнали, – сказала она. – Ночная была работа, но они сказали, что все равно народ жалуется. Я им говорила, что болею, а они говорят – нам плевать. А мне так пить хочется.

– К женщинам, – сказал он. – У них вода. В доме.

– Бобик... – голос у нее был испуганный.

– Скажи... скажи им, я просил дать тебе воды...

Бледный овал лица.

– Мне пора, – сказала она. А потом харкнула, скривила рожицу и сплюнула на траву ком какой-то белой массы. Ударившись о землю, ком распался – и начал, извиваясь, расползаться по сторонам.

Дышать стало почти невозможно. Грудь у него сдавило, перед глазами плыло.

– Останься, – сказал он на выдохе, еле слышным шепотом, не будучи уверен в том, слышит она его или нет. – Пожалуйста, не уходи, – его снова начал бить кашель. – Подожди до утра.

– Останусь ненадолго, – кивнула она. А потом, как мама маленькому ребенку, добавила: – Не бойся, пока я с тобой, никто тебя не тронет. Знаешь об этом?

Тень снова раскашлялся. Он закрыл глаза – всего на секунду, как ему показалось, но когда их снова открыл, луна уже села, и он был один.

Гул и грохот в голове, перекрывавший головную боль, и вообще всякую боль. Все вокруг рассыпалось на сонмище крохотных бабочек, которые окружили его плотным многоцветным облаком и растаяли в сумерках.

Задравшийся угол простыни на мертвом теле внизу полоскался на утреннем ветру.

Гул постепенно затих. Время замедлилось. Не осталось ничего такого, из-за чего ему следовало бы дышать. Сердце перестало биться в груди.

Тьма, которая нахлынула на этот раз, была глубокой, и в этой тьме светила одна-единственная звезда, и тьма эта была последней.