— Давай за твои литературные успехи!
Мы стоя выпили. Часть гостей зааплодировала. Он похлопал меня по плечу:
— Гуляй, веселись… Если чего надо, не стесняйся. Только шепни, всегда помогу. — И Аристотелем Онассисом, сунув руку в карман, в другой — недопитая рюмка, отошел, чтобы поцеловать только что явившуюся пышную блондинку в желтом платье.
— Ну, теперь ты — персона грата, — объявил, возникнув, Виктор. Физиономия его сияла. — Обрати внимание, что все жополизы на тебя теперь по-другому смотрят. На тебе печать только что поставили: «Одобрен дядей Изей». А это кое-что в нашем городе. Опять советую тебе застрять у нас здесь. Подумай. Множество благ поимеешь.
Мы спустились на террасу.
Над бассейном горели праздничные гирлянды иллюминаций. В надувную шлюпку пытались попасть, прыгая с края бассейна, одетые и неодетые, но в купальных костюмах, мужчины и женщины. Из баров и в бары курсировали потоки гостей, несмотря на постоянное присутствие на террасе достаточного количества официантов с подносами, полными алкоголя. Визг, смех, сигаретный дым, вопли падающих в бассейн, брызги…
Я стоял за пальмой, спиной к зарешеченной до уровня моих лопаток бездне, в руке бокал. Я боролся с собственным алкоголизмом. Я дал себе слово растянуть мое виски с водой хотя бы на полчаса. Я поглядывал на часы. Борясь с алкоголизмом, я наблюдал, как в нескольких шагах от меня в шезлонге Виктор тискает белые груди пьяной чужой жены. Безнаказанно, ибо пьяный муж остался спать в баре.
— Здорово, Лимонов!
Неизвестный мне очень молодой человек появился передо мной. В розовой тишотке с зелеными рукавами, с надписью «Соц-Арт» на груди. В тугих, обливающих тощий зад и ноги, полосатых штанах до колен.
— Здорово, — ответил я вовсе не знакомому молодому человеку.
— Ты меня не узнал, конечно, — понял юноша. — Я был у тебя в Москве с отцом. Я, правда, тогда был совсем маленький. Я Дима Козловский. Скучно тебе со всей этой мешпухой, да, Лимонов?
— Изучаю нравы. Не скучно. А ты-таки очень вырос, Дима Козловский. Кем же ты стал, что ты делаешь в жизни?
— Я скульптором стал… То есть «артист» по-американски. Я еще в Нью-Йорке начал. Отец меня к Эрнсту Неизвестному отдал в ученики. Ну я у него прокантовался два года, знаешь, все эти профессиональные штуки учился делать — гипс мешал, за водкой скульптору бегал…
— Постигал основы мастерства, так сказать…
— Угу, основы… Потом отец здесь, в Лос-Анджелесе устроился, и я в конце концов тоже сюда привалил. Я теперь сам работаю. Знаешь, в стиле «Соц-Арта» — советский социалистический реализм, портреты вождей и все такое прочее… сейчас очень модно в Америке. Вот на Гугенхайм в этом году подал, может, дадут… — он засмеялся, — как жиду.
— Гугенхайм еще японцам охотно дают, — сказал я. — Почему-то их любят в Гугенхайме.
— Ну и как ты все это находишь, Лимонов? — Юный скульптор повернулся в бассейну. — Этнография, да?.. Гляди, папан сигает!
Отец его, Миша Козловский, с воплем бросился в бассейн, но, пролетев мимо шлюпки, шлепнулся задом о воду.
— Да, — сказал я, — этнография. Нечто похожее на фильм «Крестный отец».
— У папана хоть фигура, как у мальчика, — заметил сын Дима, — вообще-то вокруг одни слоны. Как человеку за сорок переваливает, так он превращается в слона. Почему так, а, Лимонов?
— Я думаю, в этом возрасте простой мужик полностью устает от жизни и начинает готовиться к смерти. Психологически опускается, что ли… Ну вот, а деформация духа связана с деформацией тела…
— Я живу отдельно от родителей, в хипповом районе, на Венис-бич. Ты, конечно, бывал уже на Венис-бич? Да, Лимонов?
Он резонно считал меня передовым типом, впереди своего племени и поколения. Да, я впервые побывал на Венис-бич еще хуй знает когда. Еще в 1976 году. Но ко времени нашей беседы у бассейна я уже остыл от восторгов, уже не находил на Венис-бич ни фига интересного… Захолустный район вдоль пляжа захолустного провинциального города Лос-Анджелеса, и только. Я не хотел его разочаровывать, в любом случае мой скептицизм был ему недоступен по причине возраста. Я сказал только:
— О, на Венис-бич!
— Если мне дадут Гугенхайма, я приеду в Париж, — сказал он. — Хорошо в Париже, Лимонов?
— А хуй его знает, Дима… Я уже не знаю, привык. Может, и хорошо. Наверное, хорошо. Приехать в Париж в первый раз — здорово, в этом я уверен.
— Ты мне не даешь свой адрес в Париже, а, Лимонов?
Я написал ему адрес, а он нацарапал мне в записную книжку свой. Начал он с огромной буквы Д.
— Пиши мельче, — сказал я, — ты у меня не один.
Возможно, он обиделся на это «не один», потому как, написав адрес, сразу отошел. Виктор, возможно, поняв, что чужая жена слишком пьяна и дальше шезлонга на террасе переместить ее тело ему не удастся, отдал белые груди в другие руки и приблизился ко мне.
— Ну что, — сказал он, — скучаешь? Бабу отказываешься взять? Хочешь, я тебя сейчас отвезу?
— Тэйк юр тайм[44], Витторио, я наблюдаю жизнь, успокойся…
— Я ничего, спокоен, но ты какой-то неактивный сегодня.
