Теперь из задней части вагона всех пассажиров удалили. Она выглядела пустой и покинутой. Уэлкам повернулся боком к аварийной двери, широко расставил ноги, дуло автомата смотрело вниз, на рельсы. Он выглядел вполне готовым к действию, и Лрнгмен убежден был, что он просто жаждет, чтобы что-то пошло не так, и ему представилась возможность кого-нибудь убить.
По его лицу так обильно лил пот, что Лонгмен испугался — нейлон мог прилипнуть к коже и утратить маскирующие свойства. Он хотел было опять взглянуть на дверь кабины, но какой-то неожиданный звук справа заставил его резко повернуть голову. Там сидел хиппи, глаза его оставались закрыты, ноги вытянуты далеко в проход. Стивер сохранял спокойствие и внимательно наблюдал за происходящим, не двигаясь с места. Уэлкам смотрел на рельсы через заднее окно.
Лонгмен напряженно прислушивался, ловя звуки из-за двери кабины, но ничего не слышал. До сих пор операция шла без сбоев. Но если случится задержка с оплатой, все может рухнуть. Хотя Райдер заверял его, что у властей не будет выбора. Но предположим, они предпочтут поступить неразумно. Ведь поведение людей трудно предсказать безусловно. Что, если власти заупрямятся? Ну что же, в этом случае умрет много людей. Включая их самих.
Кредо Райдера состояло в том, чтобы либо жить, либо умереть. Эта идея вызывала у Лонгмена отвращение. Его собственное кредо, если попытаться сформулировать его словами, звучало бы так: выжить любой ценой. Да, он по собственной воле принял условия Райдера...
По собственной воле? Нет. Он влип в эту историю в силу какой-то необъяснимой беспомощности, в каком-то одурманенном состоянии. Он восхищался Райдером, но это ничего не объясняло. И вообще, разве не он сам нес ответственность за их знакомство? Разве это не его собственная идея? Разве не сам он сформулировал её и перевел из игры, из области фантазии в преступную, но заманчивую реальность?
Он уже давно перестал думать об их первой встрече, как о чем-то случайном. Больше и точнее подходило бы слово "судьба". Время от времени он вспоминал о судьбе, но Райдер оставался безразличен. Не то, чтобы не понимал, о чем речь, просто это его не занимало, ничего для него не значило. Что-то случится, приведет к чему-то ещё — глубже Райдер не заглядывал, совпадения его не волновали. Что-то случится, за ним что-то еще...
Они встретились в бюро трудоустройства на углу Шестой авеню и Двадцатой улицы — в одной из очередей растерянных, унылых и терпеливых безработных, медленно дюйм за дюймом подвигавшейся к столу, за которым чиновник ставил какой-то каббалистический значок в их книжках с голубой обложкой и давал подписать корешок квитанции на еженедельное пособие. Он первым заметил в соседней очереди Райдера — высокого, гибкого черноволосого человека с приятными и четкими чертами лица. Нельзя сказать, что того можно было назвать олицетворением мужского начала или позволяло предположить наличие скрытой силы и уверенности. Действительно, это он понял позднее. То, что бросилось в глаза Лонгмену, было значительно проще: этот человек явно выделялся в толпе черных и цветных, длинноволосых парней и девиц и побитых жизнью людей среднего возраста (к последней категории, хотя и с неохотой, Лонгмен относил и себя). В самом деле, в Райдере не было ничего экстраординарного, и в любом другом месте его можно было и не заметить.
Часто люди в очередях заводят разговор просто чтобы убить время. Другие приносят с собой что-нибудь почитать. Обычно Лонгмен по дороге в бюро трудоустройства покупал газету и ни с кем не разговаривал. Но когда несколько недель спустя Лонгмен оказался в очереди сразу за Райдером, он сам начал разговор. Сначала он немного колебался, потому что было ясно: Райдер из тех, кто сам решает, что им нужно, и может резко отшить навязчивого собеседника. Но в конце концов повернулся к нему и показал заголовок в газете: "Еще один "Боинг 747" угнан на Кубу".
— С этим нужно бороться, как с болезнью, — сказал Лонгмен.
Райдер вежливо кивнул, но ничего не ответил.
— Не понимаю, для чего это делать, — продолжил Лонгмен. — Едва они попадают на Кубу, то либо оказываются в тюрьме, либо должны по десять часов в день рубить на палящем солнце сахарный тростник.
— Не могу сказать. — Голос Райдера неожиданно оказался глубоким и внушительным. Это был голос вожака, — с тревогой подумал Лонгмен, и было в этом голосе что-то еще, чего он не мог ухватить.
— Идти на такой риск, чтобы попасть на рабский труд, нет никакого смысла, — сказал Лонгмен.
Нельзя сказать, что Райдер пожал плечами, но Лонгмен понял, что тот потерял интерес к этой теме, если тот у него вообще был. Обычно в таких случаях Лонгмен отступал; он не любил навязываться. Но Райдер разбудил его интерес, и почему-то — он сам не совсем понимал, почему, — захотелось добиться его одобрения. Поэтому он продолжал, и произнес слова, которые в конце концов оказались пророческими.
— Будь в этом деле какой-то интерес, скажем, крупный куш, тогда я мог бы их понять. Но так рисковать ни за что...
Райдер улыбнулся.