В сборник вошли три детективно-приключенческих произведения, написанные на актуальную для нынешнего времени тему террора.Роман Дж.Гоуди "Пелхэм, час двадцать три" рассказывает о том, как банда террористов захватывает поезд нью-йоркского метро, но удавшаяся было затея терпит крах благодаря действиям рядовых стражей порядка.В повести Э.Шугара "Джейсон, ты мертв!" неизлечимо больной писатель ради обещанных ему пары лишних лет жизни становится наемным убийцей и отправляется отстреливать наркобаронов в южноамериканских джунглях.Роман P.M.Штерна "Башня" воссоздает картину пожара в огромном небоскребе. Роман о тщетности гордыни и торжестве величия духа вдохновлен постройкой зданий Всемирного торгового центра и стал основой знаменитого голливудского блокбастера "Ад в Поднебесье" со Стивом Маккуином в главной роли.
Стивер стоял на южной платформе местной линии на пересечении Лексингтон-авеню с 59-й улицей и мял жвачку мягкими движениями тяжелых челюстей, как охотничья собака, приученная крепко держать дичь, её не повреждая.
Его поза казалась расслабленной, но одновременно собранной, низкий центр тяжести и какая-то внутренняя уверенность придавали ему солидности. На нем был тщательно застегнутый на все пуговицы синий дождевик и сдвинутая на лоб темно-серая шляпа. Сдвинута она была не небрежно, а аккуратно, так что поля нависали надо лбом и на глаза падала косая тень. Седые бакенбарды и волосы на затылке резко контрастировали со смуглым лицом и казались неожиданными для человека, которому явно было немного за тридцать.
Судя по виду цветочной коробки у него в руках можно было предположить, что в ней богатый, даже потрясающе роскошный букет цветов, явно для подарка по случаю какой-то годовщины, которая бывает раз в жизни, или для того, чтобы загладить какой-то ужасный грех. Если у кого-либо из пассажиров на платформе и появлялось желание улыбнуться при виде небрежно державшего её невзрачного мужчины, уставившегося в грязный потолок, то быстро пропадало. Он был явно не из тех, кому часто улыбаются.
Стивер не двигался, не подавал никаких признаков нетерпения и вообще по нему не было заметно никакой реакции, когда послышались первые дальние отзвуки приближавшегося поезда, постепенно нараставшие до привычного шума. И вот, сверкая четырьмя глазами — желтым и белым верхними габаритными огнями и двумя фарами, отбрасывавшими острые пучки белого света, — поезд Пелхэм Час Двадцать Три с грохотом влетел на станцию. Заскрипели тормоза, поезд замер, двери распахнулись.
Стивер стоял так, что оказался точно против центральной двери пятого вагона — всего в поезде их было десять. Он вошел в вагон, свернул налево и неспешно направился к отдельному двухместному сидению сразу за кабиной кондуктора. Там было свободно. Он сел, поставил цветочную коробку между ног и равнодушно уставился в спину кондуктора, который далеко высунулся из своего окна и оглядывал платформу.
Руки Стивера с очень широкими ладонями и короткими толстыми пальцами легли на цветочную коробку. Двери закрылись, поезд резко тронул с места, заставив пассажиров сначала откинуться назад, потом податься вперед. Стивер, с виду ни за что не державшийся, почти не шелохнулся.
Райдер на какую-то долю секунды придержал свой жетон — пауза была совершенно неприметна для глаза, но его сознание её зафиксировало — прежде чем опустить его в щель и пройти турникет. По пути к платформе он проанализировал свою заминку. Нервы? Чепуха. Может быть, раздумье, даже какой-то обет в канун схватки — и ничего больше. Мы либо живем, либо умрем.
Держа в левой руке коричневый чемодан, а в правой — тяжелую сумку, он вышел на платформу станции на 28-й улице и прошел к её южному концу. Там у края платформы на табличке была нарисована черная цифра 10 на белом фоне, что означало: здесь останавливается головная часть десятого вагона. Как обычно, там топталось несколько человек из числа охотников за конечными вагонами, как он называл таких людей. Один самый прыткий зашел далеко за табличку с цифрой 10, так что когда подойдет поезд, ему придется бежать обратно. Охотники за головными и последними вагонами, как он давно уже определил для себя, выражают одну из главных черт человеческой натуры: неосознанное желание быть первыми, бежать впереди толпы просто для того, чтобы оказаться впереди.
Райдер расслабился и прислонился к стене; чемодан и сумку он поставил по бокам, так чтобы ощущать их краем ботинка. Его синий дождевик только чуть касался стены, но даже такой контакт оставил на нем следы пыли и грязи и даже, возможно, частички свеженаложенной раздражающей красной губной помады или даже более раздражающей горечи или иронии. Пожав плечами, он решительно надвинул поля темно-серой шляпы на спокойные серые глаза. Глубоко сидевшие в костлявых глазных впадинах, они делали его лицо более аскетичным, чем можно было сказать при виде круглых щек и припухлостей вокруг губ. Большую часть веса он перенес на стену и засунул руки в глубоко прорезанные карманы плаща. Один ноготь зацепился за нейлоновую подкладку. Другой рукой он осторожно придержал нейлон снаружи около кармана, высвободил палец и вытащил руку.
Легкий гул перешел в грохот, и мимо северной платформы промчался экспресс, мелькая между колонн огнями, как в плохом кинофильме. Мужчина, стоявший у края платформы, взглянул на исчезающий экспресс, а потом повернулся к Райдеру, словно в поисках поддержки и сочувствия. Райдер равнодушно взглянул на него с тем выражением лица, которое было характерной маской любого пассажира подземки, любого жителя Нью-Йорка. А, может быть, это и было подлинное лицо любого нью-йоркца, с которым тот рождался — или обретал его вне зависимости от того, где бы он ни родился — доказав свои права на звание добропорядочного местного жителя?
