— Ну что ж, в десантных войсках принято критиковать армию, — замечает он с видом знатока, — но клянусь Господом, ни у кого язык не пошевельнется сказать что-нибудь против них. Расскажите мне о своей службе, Дэйв. И бросьте называть меня сэром и господином президентом. Называйте меня просто Джордж.
— Знаете, сэр, довольно трудно называть верховного главнокомандующего Джорджем. Я не могу себе это позволить, поскольку по-прежнему в душе остаюсь десантником.
— Расслабьтесь, Дэйв. Лучше расскажите мне, чем вы занимались в армии.
Видя, что игра складывается именно так, как он ее запланировал, Хартман делает свой ход и достает туза.
— Сказать по правде, сэр, я тоже был пилотом. На истребителе.
— Мать твою за ногу! — восклицает президент — ему не приходило в голову, что какой-то еврей мог служить в Корее и быть пилотом истребителя. — И сколько у тебя было вылетов?
— Пять боевых.
— Почему так мало? — спрашивает президент.
— Мне пришлось совершить посадку в океане. Не то чтобы меня сбили. У меня была неисправность системы подачи топлива, когда загорелся двигатель. И мне пришлось катапультироваться. Еще не долетев до земли, я увидел, как взорвался мой самолет. Слава Богу, хоть со спасателями повезло. Меня вытащил военный вертолет с авианосца. Вы же знаете, сэр, что такое болтаться в холодном океане и думать, не последний ли это день твоей жизни. Или, может, уже первый на том свете?[30] Но спину во время приводнения я повредил себе довольно основательно. Вправить ее так и не удалось, и я был демобилизован.
— Значит, вы понимаете, насколько валено, чтобы Америка оставалась сильной? — спрашивает президент.
— В мире нет ничего важнее, — отвечает Хартман. — И не только для Америки, но и для всего человечества.
И вот опять представлялась возможность подумать о роли случая: этот Хартман, стремившийся втереться в доверие президенту, говорил именно то, что президент хотел от него услышать. Но, скорее всего, эти трое — третьим был уже почивший Этуотер — просто одинаково воспринимали сущностные вещи. Возможно, заведи Хартман речь о банковских ставках, необходимости поддерживать семейные ценности или о своей преданности идеалам свободной торговли, президент бы и не обратил на него внимания. Но тут он говорит:
— У меня есть одна идея. Вы помните Ли Этуотера?
— Еще бы! Он всегда вызывал у меня восхищение.
— Он оставил мне докладную записку. Мы с ним были хорошими друзьями, — добавляет Буш. — Самый хороший плохиш на свете. Как мы с ним оттягивались! К вам он тоже хорошо относился. Вы слышали, как он играет блюзы на гитаре?
