– Я не знал, что вы просили прислать именно меня, и мое имя Барнаби, а не Барни.
– Из-за того, что вы написали о Геттисберге. «Трубы для храбрых». Это тронуло мое сердце. Война – это хорошо. Я ее принял. И знаю, что, если бы не милосердие Господа, я и сам бы мог лежать сейчас на поле брани. Ваш очерк напомнил мне о том, что я смертен. И о том, как мы хрупки. Я особенно, со всеми их угрозами и поношениями. Неужто в этом холодном городе плата за славу – ранняя смерть?
– Можно спросить вас об огурцах?
– Нет.
– Тогда могу я поинтересоваться неким мясным комбинатом в Джерси, на той стороне Гудзона?
– Нет.
– О чем же мы будем говорить, Шон Шеймус?
– О моей маме, да упокоится ее душа. Можно поговорить о ней.
– Мы с вами занятые люди, – сказал Барнаби. – Предположим, я возвращаюсь к себе в кабинет и пишу просто из головы. Скажем, заполняю некоторые пробелы, после чего Костолом Брайан оказывается человечнее самой жизни. Я могу это сделать прямо сейчас, так есть ли смысл пить больше одного стакана пива?
– Если бы вы так сделали, я был бы премного благодарен и вам, и вашему листку. Но будьте ко мне великодушны. Я впервые столь близко знакомлюсь с прессой.
– Я буду великодушен, как дворняжка к котенку, разве что придавлю для остроты. Совсем чуть-чуть, разумеется.
– Это будет лучше всего, Барни. Как насчет девочек? Что бы вы хотели под елку?
Барнаби вышел из «Серебряной шахты» Накла с полной горстью сувенирных долларов. Он резво зашагал навстречу следующему заданию – к только что выстроенной «Башне справедливой страховки», где его таланта дожидался первый в коммерческом здании лифт. Набросок был уже готов: «Вздымается и падает вместе с человеческой волной современное чудо подъемов и спусков. Обычное подъемное устройство? Ни в коем случае! Могучий предвестник великого города, чьи очертания расцарапают небо. Пройдут годы, и грандиозные кафедралы коммерции…»
Он остановился перед витриной, где согбенный старик натягивал шляпы на безликие деревянные головы. Барнаби с содроганием подумал, что, будь то о лифте или о мяснике, почти все материалы для «Горна» можно писать, не выходя из дому. «Кто вы, Костомол Брайан, враг рода человеческого или напрасно оклеветанная невинность? Потускневший, застрявший в низшем мире бриллиант, чей кодекс насилия порождает угодливость…»
Что, если написать правду? «Ваш репортер вдруг понял, что этот ублюдочный ирлашка, в черном костюме и с обагренными кровью руками, знает, что его судьба – острый нож. Что деньги, заработанные на огуречных и женских попках, скоро будут оттягивать карманы чужих шелковых штанов. И несмотря на это, Шон Шеймус Брайан, порождение банды „Рыбья голова" снискал мое искреннее уважение и даже зависть! Ибо он ходит по краю. Каждое тиканье его золотых карманных часов – это капля его горячей крови. Мои часы идут медленнее, но пожирают меньше времени. Дни Костомола Брайана короче и слаще моих, однако ночи длиннее».
У входа в здание «Справедливой страховки» Барнаби встретился с представителем компании – приятной с виду дамой по имени Элизабет.
– Мы так гордимся этим лифтом, – сказала она. – Он на удивление хорошо работает.
– Но не кружится ли у ваших сотрудников голова, оттого что им приходится забираться так высоко и так быстро?
У Барнаби были особые отношения с лифтами.
– Кое-кто вначале жаловался. Теперь наши люди едины в своем энтузиазме. Прокатитесь сами, мистер Рак. Почувствуйте себя птицей без крыльев.
– Птица без крыльев. Мне нравится. Пригодится. А что до поездки, то позвольте поверить вам на слово.
– Ну что вы, смелее! – скомандовала Элизабет. – Мы же страховая компания. Неужто вы думаете, мы станем подвергать себя риску в собственном доме? Как можно писать об этом изумительном лифте, не испытав его в полете?
Уступив слабому полу, Барнаби глубоко вздохнул и шагнул в клетку. Элизабет сделала знак лифтеру, чтобы тот отправил гостя на верхний этаж. Когда дверь уже закрывалась, в кабинку влетел запыхавшийся кругленький пассажир.
– Извините, – сказал незнакомец. – Мельница не ждет.
Когда лифт, дребезжа, проскочил четвертый этаж, у Барнаби закружилась голова, он рыгнул и ухватился за поручень. Увидав такую неприятность, служащий остановил лифт между этажами. Барнаби представил, как висит над краем мира на прядке стальных волос.
– Только не вытошните, пожалуйста, прямо здесь, – сказал лифтер.
– Мы выйдем на пятом. Это мой этаж, – предложил толстяк.
– Мне велели доставить его на шестой.
– Посмотрите, какое у него лицо.
На пятом этаже пухлый самаритянин вытолкнул Барнаби из лифта и повел по длинному коридору. Затем отпер дверь матового стекла – рядом с ручкой на ней было выведено по трафарету имя «Оливер Элвершем». В безоконном кабинетике Элвершем усадил Барнаби в кожаное кресло и налил стакан воды.
– Я чувствую себя круглым идиотом, – пожаловался гость. – Мне всегда бывает плохо от высоты.
– По крайней мере, здесь нет окон, и высота не будет вас беспокоить, – сказал Элвершем. – Я недавно у «Справедливых». Тут все мечтают об окнах, чтобы разглядывать далекий горизонт.
