Чурба Ньюэлл узнал о барнумовском исполине, когда человек из «Сиракьюс джорнал» спросил, каким, интересно, способом даже феномен вроде Голиафа умудряется находиться в двух местах одновременно. Как только до Чурбы дошло, что понимать это следует буквально, он рванул в Кардифф, где обнаружил огретого полицией Джорджа Халла в сильно примороженном состоянии. Рядом сидела Берта и наблюдала за клевавшими снег дроздами.
– Ну и прет этот ублюдок Барнум. «Исключительно истинный», черт бы его побрал! Что делать, Джордж? Надо что-то делать.
– А какая разница? – проговорил Джордж. – Мы-то ведь знаем правду, остальное – не важно.
– Прекращай нытье, и быстро. Что бы там ни прогнило у тебя в башке, сейчас не до того. Мы утираемся и жрем крапиву или едем в Нью-Йорк драться? Господи, кузен, я знаю одно: Нью-Йорк не вынесет двух исполинов. На карте кое-что подороже денег. Тут дело чести.
Ораторский пыл Чурбы Ньюэлла испугал Джорджа. «Честь дороже денег?» Хотелось бы знать, чьи это слова.
– Повтори, что ты сказал.
– Повторяю, только ты слушай. Они таскают по улицам исполина по имени Титан и говорят, что наш Голиаф – это две тонны вороньего карканья.
– Надо что-то делать, – сказал Джордж Чурбе.
– Помереть не встать, – сказал Чурба, – а я тебе о чем?
Добравшись до Норт-Кларк-стрит, Барнаби Рак обнаружил Герхардта Буркхарта в трауре. Два дня назад был найден на улице замерзший труп Эдуарда Залле, учителя и партнера каменотеса. Полиция сказала, что Залле умер в сугробе, головой в снег, ногами кверху, – возможно, он стал жертвой чьей-то дурацкой выходки, возможно, его сбила с ног понесшая лошадь, возможно, он сам упал с горки. В том же виде, в каком его нашли, тело Залле лежало в мастерской Буркхарта – бледное и тщедушное, как палочка сельдерея; вид у скульптора был, как полагается, мертвый, несмотря на замазанные румянами губы и щеки. Обе руки замотаны марлей.
– Хочу сделать слепок, – объяснил Буркхарт, – сперва из парижского гипса, потом в бронзе. Руки были всем для этого человека, он сам был этими руками.
– Должно быть, страшный удар, – сказал Барнаби.
– Лучше бы я сам умер. Эдуард Залле был мне отцом, сыном и другом. И все равно он будет жить в своих работах. Этот человек наплодил столько серафимов и ангелов, что можно дважды заселить Небеса. А сколько фонарей, фронтонов, горгулий, фонтанов, всяких памятников? Его наследие – аллея красоты.
– Покойся же с миром. У него умиротворенный вид.
– Может пролежать так хоть целый год. Не скоро начнет разлагаться. Все дело в спирте. И еще в морозе.
– Воистину окаменение, – ответил Барнаби.
– Можно сказать и так.
– Печально думать, что человек столь великого таланта так мало известен. Однако он не первая жертва несправедливого забвения. Можно, пожалуй, утешиться, вспомнив всех тех безымянных художников, чьи работы – вечный дар человечеству. Оставленное ими переживает могучие империи и коронованных монархов. Имена их неизвестны, однако право на бессмертие – неоспоримо. Безмерно жаль, что никто за пределами Чикаго и слыхом не слыхал об Эдуарде Залле. Однако он оставил свой след, и в этом его победа.
– Я бы не сказал, что за пределами Чикаго так уж никто не слыхал об Эдуарде, – возразил Буркхарт. – Мы получали заказы из сотен разных мест.
– Местная слава, да, – сказал Барнаби. – Я говорил о более широкой и более универсальной известности. Если бы только мистеру Залле довелось получить работу, достойную его таланта. Не то чтобы я намеренно принижал ценность чикагского склепа, но все же есть разница между ним и куполом Святого Петра в Риме.
– Если работы Эдуарда – наши работы – снискали, как вы говорите, лишь местную славу, то почему вы здесь, мистер Рак? Говорите, вас прислал «Нью-Йоркский горн»?
– Честно сказать, я ехал в Чикаго по другому делу. Но когда едва ли не случайно прочел о трагической смерти мистера Залле, что-то в этой истории показалось мне любопытным. В некрологе упоминается одна из самых крупных его работ – фасад францисканского монастыря в Дес-Плейнсе. Как человек, изучающий архитектуру, я, естественно, заинтересовался и отправился смотреть на это творение.
– Фасад «Маленького братства одиноких» – наша совместная работа. На самом деле моего вклада там больше.
– Так или иначе, мне пришла на ум любопытная вещь. В глаза бросается барельеф с изображением агонии Авеля, первой жертвы братоубийства. Это глупо, я знаю, но композиция напомнила мне другое творение, виденное совсем недавно.
– Какое другое творение?
– Кардиффского исполина. Вы слышали об этой находке?
– Конечно, – признался Буркхарт. – Кто не знает каменного человека? Вы думаете, в Иллинойсе живут пигмеи?
– Одни возвеличивают его как древнее ископаемое, другие цинично называют подделкой, но лучшие критики рукоплещут ему как прекрасному произведению искусства.
– А сами вы что думаете, мистер Рак?
