– Хм… я… собственно, не имел этого в виду, но, впрочем… как же так?.. Действительно, ведь и его следует материализовать. О, Гаукинс, себялюбие самая низкая черта человеческого характера. Мне только что пришло в голову, что наследник узурпатора отлично сделал, убравшись на тот свет. Но ты простишь мне эту минутную слабость и позабудешь о ней. Не вспоминай никогда, что Мельберри Селлерс позволил себе однажды унизиться до такой мысли. Я материализую его; клянусь честью, это дело решенное, хотя бы в Берклее сидела целая тысяча наследников, и все они, опираясь на свои права, протягивали бы отсюда руки за несправедливо присвоенными владениями Росморов, заграждая дорогу настоящему графу.
– Вот теперь заговорил истинный Мельберри Селлерс, а тот – другой – был не вы, старый дружище.
– Гаукинс, мой мальчик, ведь я совсем позабыл сказать тебе одну вещь. Сейчас только вспомнил. Нам следует соблюдать крайнюю осторожность в одном деле.
– В каком?
– Да насчет материализации. О ней не должен подозревать никто, понимаешь? Ни единая душа. Не говоря уже о моей жене и дочери – женщинах нервных, впечатлительных, но даже наши негры убегут из дома, если пронюхают что-нибудь.
– Это верно. Хорошо, что вы мне сказали. Я иногда бываю невоздержан на язык, если меня не предупредить заранее.
Тут Селлерс подошел к стене, нажал пуговку электрического звонка и стал нетерпеливо посматривать на дверь. Никто не являлся, и он повторил свою попытку, ожидая результата. Следя за его действиями, Гаукинс принялся превозносить своего друга, отзываясь о нем, как о самом передовом человеке, который немедленно применяет у себя все новейшие изобретения науки и неутомимо идет в ногу с современной цивилизацией, не отставая ни на шаг во всем, касающемся улучшения материального быта. Наконец полковник оставил в покое пуговку (на самом деле не имевшую электрического провода) и позвонил в большой обеденный колокол, стоявший на столе, заметив небрежным тоном, что теперь, к своему удовольствию, он убедился в полной непригодности вновь изобретенной сухой батареи.
– Звонок Грэгама никуда не годится, но я был обязан испробовать его. Уж один тот факт, что я произвел над ним пробу, должен был вызвать доверие публики и дать толчок изобретению. Я говорил изобретателю, что в теории сухая батарея превосходна, но на практике – извините! И вот результат перед тобою. Прав ли я? Что скажешь ты на это, Вашингтон Гаукинс? Ты видел, как я два раза нажимал пуговку. И что же вышло? Резонно ли я говорил или нет?
– Вам и без того известно мое мнение о вас, полковник Селлерс. По-моему, вы понимаете толк решительно во всем. Если бы тот человек знал вас так же хорошо, как я, то принял бы к сведению ваши слова и бросил бы к черту свою сухую батарею.
– Изволили звонить, ма\'с Селлерс?
– Нет, ма\'с Селлерс не звонил.
– Так, значит, это вы, ма\'с Вашингтон? Я слышал звонок, сэ.
– Нет, и мистер Вашингтон не звонил.
– Ах ты, Господи! Кто же тогда звонил?
– Лорд Росмор.
Старый негр всплеснул руками и воскликнул:
– Экий я дурак! Опять позабыл это имя. Эй, Джинни, иди-ка сюда. Ну, поскорее, голубушка!
Явилась Джинни.
– Сделай то, что прикажет тебе лорд, а я пойду вниз и стану заучивать эту фамилию.
– Как же, дожидайся! Ты, кажется, спятил с ума. Зачем я стану исполнять приказание, когда позвали тебя?
– Да не все ли это равно? Когда звонит звонок, надо же кому-нибудь прийти, а старый господин сказал мне…
– Ступайте вон и бранитесь лучше на кухне!
Голоса спорящих стали едва слышны издали, и тогда граф прибавил:
– Чистая беда со старыми слугами, которые прежде были вашими невольниками и находились на положении друзей.
– И членов семьи.
– Вот именно членов семьи. А подчас они даже разыгрывают роль хозяев дома. Например, хоть бы эти двое. Они отличные люди, почитают и любят своих господ, преданны, честны, но – черт их побери! – делают что хотят, вмешиваются в разговоры, лезут, надоедают. Просто убил бы их в другой раз со злости.
Последние слова бессознательно сорвались у Селлерса с языка и, разумеется, не имели серьезного значения, однако они натолкнули его на блестящую идею; впрочем, так случалось с ним на каждом шагу.
– Ведь я хотел, собственно, послать за своим семейством, чтобы сообщить печальную новость, – спохватился хозяин.
– Ну, для этого не сто́ит опять связываться с прислугой. Я сам схожу за вашими дамами.
Когда он ушел, граф принялся обдумывать осенившую его богатую идею.
– Да, – сказал он про себя, – когда мой способ материализации окажется несомненным, то я заставлю Гаукинса убить Даниэля с Джинни, и после того они сделаются послушнее. Несомненно, что материализованного негра легко загипнотизировать до такой степени, чтоб он перестал болтать всякий вздор. Это состояние можно продлить сколько угодно и изменять по произволу – иногда слуга будет совсем молчаливым, иногда более разговорчивым, более деятельным, подвижным, смотря по надобности. Это – идея первый сорт. Надо постараться применить ее к делу посредством винта или чего-нибудь другого.
