Джеймс Пэдью счастливо и спокойно живет в Амстердаме. Однажды он ломает ногу и из-за гипса какое-то время вынужден сидеть дома. Эти дни в конечном счете меняют всю его жизнь. Джеймс становится одержим собственным прошлым — точнее, тремя годами из прошлого, о которых он не помнит ровным счетом ничего.Вернувшись в город, где провел эти три года, Джеймс поселяется в своем старом доме и случайно находит в тайнике рукопись девятнадцатого века. Трагическая история, рассказанная в ней, странным образом перекликается с относительно недавними событиями. Обманчивые проблески утерянных воспоминаний, реальность и вымысел, судьба и случайность сплетаются в тугой клубок противоречий, распутать который кажется невозможным…«Амнезия» — захватывающий роман от одного из самых многообещающих молодых авторов Британии.
Посвящается Одиль
Едва начавшись, убывает.
Человеческая память — не итог, а лишь хаос вероятностей.
На краткий миг его память превратилась в чистый лист. Осталось лишь настоящее: вот он карабкается по узкой темной лестнице, теплый спертый воздух отдает кислым, правый висок ломит.
Ничто вокруг не объясняло, где он, что происходит и, главное, кто он.
Дыхание сбилось, в памяти смутно маячила сотня ступеней, оставшихся позади. Бывал ли он здесь раньше? Трудно сказать — все лестницы похожи. Пахло гниющими овощами, залежавшимся мусором, человеческими фекалиями. Вдалеке шумел поток машин, за соседней дверью кто-то кашлял.
Внезапно его захлестнули непрошеные, смутные образы. Захлестнули — и тут же исчезли. Остался один: неясный профиль красивой темноволосой девушки. Кто она? Почему вторгается в его мысли? Он был уверен, что не встречал ее раньше, но почему-то незнакомый облик рождал в душе странное чувство на границе надежды и страха.
Дыхание перехватило, и на мгновение он утратил счет времени. Капля пота скатилась со лба. В глазу защипало. Он моргнул. Мимолетное движение век — и все вернулось.
Реальность. Настоящее. Он сам.
Джеймс Пэдью. Живет в Амстердаме, в квартире, которую делит с подругой Ингрид. Забежал домой в обед, чтобы перекусить. Понедельник, двадцать первое июля, завтра ему исполняется тридцать.
Помутнение рассудка продолжалось не дольше нескольких секунд. Что это было: перепад давления, избыток кислорода в мозге? Главное, теперь все позади, тревожиться не о чем.
На середине пролета он услыхал знакомый настойчивый звук. Джеймс запрыгал через ступеньки. Внезапно ступня соскользнула и подвернулась. Раздался слабый хруст. Звонок длился, пронзительный и властный. Превозмогая резкую боль, Джеймс одолел последние ступени, отпер дверь и ползком добрался до аппарата. Как и следовало ожидать, телефон замолчал, но в воздухе еще висели слабые колебания, словно память о звуке.
Он и сейчас на удивление отчетливо помнил те тридцать девять секунд, в течение которых извивался на полу гостиной. Неужели так мало? Помнил, как пот капал со лба на гладкие половицы, оставляя ровные лужицы. Помнил, как кровь глухо шумела в ушах. Помнил, что с пола потолок показался непривычно высоким. Хотя, как бывает с подобными воспоминаниями, всякий раз, пытаясь воссоздать события того злосчастного дня, Джеймс помнил не сами картинки — они проносились перед мысленным взором слишком стремительно, — а то, как раз за разом пытался оживить, придумать их заново.
Он нажал кнопку автоответчика. Одно сообщение: электрическое шипение и долгий гудок. Джеймс прослушал шипение еще раз, затем набрал 9293, но номер не определился. Джеймс стер сообщение, ощутив внезапную вину.
И только потом позвонил в «скорую».
Врач сказал, что Джеймс сломал маленькую кость в правой лодыжке и теперь ему придется провести в гипсе восемь недель. Лето в тот год выдалось удушливо-жарким. Помидоры, что росли в ящике за окном, поджаривались прямо на кустах. Раскаленный воздух проникал сквозь тонкие металлические пластинки жалюзи. Когда слабый ветерок шевелил пластинки, казалось, в комнату врывается дыхание преисподней.
Все эти восемь недель Джеймс проходил почти голышом. Его подружка работала, поэтому самую жаркую часть дня он коротал в одиночестве. Джеймс сидел в кожаном кресле, подложив под спину полотенце, которое впитывало пот. В правой руке он держал пульт от телевизора, в левой — от стереосистемы. Телефон стоял на столике у кресла, но звонил так редко, что Джеймс не раз проверял провод, ища обрыв.
Кроме пультов Джеймс ловко управлялся с мухобойкой. Одним концом он без устали уничтожал мух, другим почесывал спину, отшелушивая сухие чешуйки кожи.
Ингрид набила холодильник свежими фруктами, шоколадом, пивом и минералкой, а морозильник — кубиками льда и мороженым. Каждый час Джеймс устало тащился к холодильнику, чтобы засунуть в рот или приложить ко лбу что-нибудь ледяное. Остальное время он почти не двигался с места.
Читать Джеймс не мог — в голове ни на секунду не прекращалось смутное жужжание. Чем тише было в квартире, тем яснее ощущался этот непрерывный гул. Чтобы заглушить его, Джеймс включал телевизор, CD- или DVD-проигрыватели и, главное, вентилятор. Случись сбой в системе электроснабжения, Джеймс наверняка бы тронулся умом.
Впрочем, в этом ежедневном кошмаре обнаружился интересный побочный эффект. Джеймс чувствовал себя таким беспомощным, жалким, одиноким и бесполезным, что впервые за долгое время задумался.
Вечерами, когда жара спадала и тени от домов ложились на улицы, Джеймс, цепляясь за перила, осторожно спускался вниз по лестнице. Первые четыре недели ему помогала Ингрид. В одной руке она тащила костыли, другой поддерживала Джеймса под локоть. Когда Ингрид ушла, ему пришлось справляться самому.
