В порыве отчаяния у Елизаветы Ивановны возникает желание вернуться в постель и спрятаться под одеялом. Однако она сама знала, что это вздор: баянистки не любят полумер.
Посторонний голос мог бы внести ясность. Разваливая вокруг себя подушки и одеяла, баянистка бросилась к радио: Дьяволята Бим и Бом исчезли навек, оставив вместо себя шипение радиоточки, в котором чуткое ухо женщины расслышало «Шшш…подстава».
— Надо идти! — грозно буркнула хозяйка и направилась к умывальнику.
Зеркало никогда не было для нее союзником. Вот и сейчас оно сообщало о том, что этой нелепой женщине с зубной щеткой во рту не место на небесах. Ледяная вода приводит мысли в порядок. До сознания долетают тысячи запоздалых идей: нужно подкраситься, почистить одежду, найти паспорт.
«А где мой чемодан?» — подкошенная этим вопросом Елизавета Ивановна окончательно растерялась. В бессмысленной попытке собрать хоть что-то она запихивает тюбик с пастой в карман пальто: «Не помешает». Глупый поступок, но кто осудит человека, меняющего прописку?
Покидая ленинскую комнату, она еле сдержалась, чтобы не выкинуть какой-нибудь фокус: плюнуть, позвонить, поесть, учинить разгром, устроить пожар. Но это пустое: можно сколько угодно прятаться и ругать судьбу, но главное сейчас — вырваться из комнаты. Задержись она хоть на секунду — не сможет уйти никогда.
Женщина бежала по коридорам ДК, мысленно прощаясь с треклятыми кружками и ансамблями самодеятельности. Ну, вот и дверь, слава богу!
Не успев глотнуть свежего воздуха, Елизавета Ивановна наткнулась на незнакомца и свалилась со ступенек. Сидя на земле и потирая ушибленный бок, она услышала:
— Я так Вас ждал!
Директор помог подняться:
— Вы отправляетесь в рай. Хотел бы Вас поздравить, но, если честно, я опечален. Ведь вы поддерживали меня все это время.
— Поддерживала? — удивилась Елизавета Ивановна, поправляя папаху.
— Все разбежались. Было так грустно. Если бы не Вы, я бы даже… уволился.
Елизавета Ивановна ошеломленно слушала тираду и вдруг подумала о том, что никогда не смотрела директору в глаза. Но сегодня в его затуманенном взгляде она смогла прочесть: «За меня ведь все решили. Кого-то слепили для ангельской работы, а кого-то для бесовской. Нас собирают в одном цеху, только места службы разные. Неужели быть бесом грешно?».
Печально было расставаться, но протокол превыше всего. Немного помявшись, директор достал из дипломата картонку: «Грамота за необъяснимое чувство гордости» — написано детским почерком.
— Спасибо, — прошептала Елизавета Ивановна.
Вместо ответа черт невпопад произнес:
— Разве ад может оставаться пустым?
Елизавета Ивановна пожала плечами. Обнять робкого черта помешал баян.
— Пожалуй, он больше не нужен… — заметил директор.
— Действительно, — согласилась счастливица. Разгуливая по улицам ада, она держала баян перед собой, словно щит, но на новом месте жительства он вряд ли пригодится.
Спускаясь во двор, она кладет его на качели.
— Прощайте, — сказала бывшая музработница то ли бесу, то ли баяну и юркнула за ворота. Во дворе послышался жалобный писк.
Улица встретила насторожено. Сгущался туман, в котором с большим трудом можно различить граждан, смиренно бредущих в сторону вокзала. Говорливые жители ада как будто присмирели. Чего они опасаются: того, что их забросят в рай, или, что их туда не возьмут?
— Будь что будет! — буркнула Елизавета Ивановна, смешиваясь с толпой. Ей надоели пустые сомнения. Она оказалась в центре бури, где любой вопрос перестает быть существенным.
— Вон он! — зашипели в толпе.
На площади, погруженной в туман, вдалеке виднелась одинокая фигура в протокольном плаще. Крыльев не было видно, но каждому грешнику ясно, что это Полномочный. Изредка к нему подбегал угодливый гражданин и что-то шептал на ухо. Ангел снисходительно кивал. Поза и выражение лица выдавали полное равнодушие к судьбе людей: ему важны лишь поручения начальства.
У пришедших на площадь не было желания подойти к нему и завести беседу. К тому же, вскоре их вниманием завладело другое: желтыми крапинами на фоне грязного асфальта выступали маршрутки — множество ярких тел, рассеянных по площади. На секунду почудилось, что их небрежно высыпали из игрушечной коробки: одна лежит на крыше, другая завалилась на бок.
Машины трясутся. Тарахтение движка — давно забытый звук. С настороженными улыбками граждане расходятся в поиске свободных мест. «Спецобслуживание» — гласит надпись на бортах. Маршрут у всех одинаков: «Ад — Рай».
Елизавета Ивановна бродила вдоль неуемных бортов, словно покупатель в магазине поношенной одежды, пока ее сердце не защемило: перед ней красовался истинный шедевр постмодернизма: пошарпанный бок неестественно (и даже опасно) заваливался в сторону, ржавчина прихотливо покрывала окна, кривые двери приглашали внутрь.
«Такая же кривая, как и моя жизнь», — улыбнулась Елизавета Ивановна и сделала шаг навстречу.
