…Как странно начинать писать стихи,Которым, может, век не прозвучать…Так будьте же, слова мои, тихи,На вас тюремная лежит печать.Я мухою любуюсь на стекле.Легчайших крыльев тонкая слюдаНа нераспахнутом блестит окне,В окно стремясь, в окно, летя, туда,Где осени невиданной руно.С лазурью неба празднует союз,В нераскрывающееся окно,Куда я телом слабым горько рвусь.Я рвусь ещё туда, где Бонивар
[3], —В темницу, короновану тобой,О одиночество! Бесценный дар!Молю о нем, — отказано судьбой.Да, это Дантов ад. Тела, тела…Поют и ссорятся, едят и пьют.Какому испытанью предалаМеня судьба! Года, года пройдутДо дня, когда увижу дорогихМоей душе. Их лица, именаНе тщись сказать, мой слабосильный стих,Какие наступили времена!Рахили плач по всей родной земле,Дорожный эпос, неизвестный путь,Мороз и голод, вши — и на конеЧума и тиф догонят где-нибудь…— О Боже! Помоги принять не такСвою судьбу! Не как змея из-под копыта!Ведь это Книга Царств торжественно раскрыта,А к солнцу нет пути, как через мрак!…Как странно начинать писать стихи,Которым, может, век не прозвучать…Так будьте же, слова мои, тихи,На вас тюремная лежит печать.Жизнь в тюрьме… Все живо в Нике — лица конвоиров и тех, кто её допрашивал…
Один следователь (нос с дворянской горбинкой, читал Герцена), другой — менее грамотен, ошибки поправляла ему в протоколе. Какой-то её ответ вынудил у него восклицание: "Стерва!" "После таких слов прекращаю отвечать на вопросы", — ответила она.
Видно, её собеседник по природе агрессивен не был. Он встал, сказал: "Идёмте" — и они пошли. В блоке, куда он её запер, — плоский шкапчик, узкий настолько, что сесть в нем было нельзя. Ника пристроилась в положении
междустоянием и "на корточках", но усталость была так велика (ведь следователи менялись, отсидев им положенное, она же была бессменно и отвечала на вопросы две смены — и уже началась третья — часов шестнадцать, дожно быть). В этой странной позе Ника мгновенно уснула, остро отдыхая, успела спросить — Сон? Вечность? — спросить о том — верно ли она отвечает. Сон поглотил её, и — в ответ, в условной мгновенности в воздухе бокса и сна проявилось крупно золотистое число 17. Хорошее число, по каббале ею любимое.
И тотчас же щелкнул запор и голос сказал: "Идите!"
Она не проспала, должно быть, и пяти минут, но шла, освеженная. Они вошли в кабинет. Не садясь, следователь спросил:
— Будете отвечать?
— Нет, — сказала Ника так же быстро. — Вы ж употребляете такие выражения.
— Идёмте! — как-то сразу устав, сказал младший следователь — и они пошли.
Во втором боксе было тоже тесно, и Ника сразу уснула, радуясь отдыху. Она ничего не спросила, и никакое число не явилось. Минут десять проспала. Вскоре следователь открыл бокс, спросил:
— Что вам от меня нужно?
— Мне от вас? — удивилась Ника тоном Алисы из Льюиса Кэррола. — Я бы хотела понять, что вал"от меня нужно…
— Чтобы я извинился, что ли? — озадаченно спросил он.
— Вы напишите в протоколе, после какого слова я отказалась отвечать.
Ответ был вполне неожидан:
— Что я, дурак, что ли?
Умиленная таким ответом, Ника села на стул. Сел и он — и их "собеседование" продолжилось.
В тот же вечер?.. Нет, позже, в камере сидя, она — в воздух — написала стихотворение. Назвала —
СЮИТА ТЮРЕМНАЯ 
