Впервые за день Вернон остался один. План его был прост. Он тихо закрыл дверь в приемную, скинул туфли, отключил телефон, смахнул бумаги и книги со стола — и лег на него. До утреннего совещания оставалось целых пять минут, и он вполне еще мог вздремнуть. Он уже так делал — и ведь это в интересах газеты, чтобы он был в наилучшей форме. Умащиваясь, он увидел себя массивной статуей, господствующей над вестибюлем здания газеты «Джадж», могучей полулежащей фигурой, высеченной из гранита: Вернон Холлидей, человек действия, редактор. На отдыхе. Но только временно, потому что скоро совещание и уже — черт подери — сотрудники подтягиваются. Надо было сказать Джин, чтобы не пускала. Он обожал истории о былых редакторах, рассказываемые за обедом в пабах; великий В. Т. Холлидей — ну, знаете, прославился «Плешьгейтом», — а утренние совещания проводил,
Начнем? Все уже здесь. Фрэнк Диббен и рядом с ним — приятный сюрприз — Молли Лейн. У Вернона это было вопросом принципа — не смешивать личную и профессиональную жизнь, так что он ограничился деловитым кивком. Красивая все-таки женщина. И умно придумала — стать блондинкой. И он умно придумал — взять ее в штат. Исключительно на основании ее блестящей работы в парижском «Воге». Знаменитая М. Л. Лейн.
Не подперев даже голову рукой, Вернон приступил к разбору полетов. Под головой почему-то оказалась подушка. Это придется по душе грамматикам. Он имел в виду статью Диббена.
— Я уже говорил, — начал он, — и скажу еще раз. «Панацея» не применяется к одной конкретной болезни. Это — универсальное средство. Панацея от рака — бессмыслица.
Фрэнк Диббен имел наглость подойти к Вернону вплотную.
— Позволю себе не согласиться, — сказал заместитель редактора международного отдела. — Рак принимает различные формы. Панацея от рака — вполне законное словоупотребление.
Фрэнк возвышался над Верноном, и это было его преимуществом, однако Вернон остался лежать, показывая, что оно его не пугает.
— Чтобы я этого больше не видел в моей газете, — спокойно произнес он.
— Но я, в сущности, о другом, — сказал Фрэнк. — Подпишите, пожалуйста, мои служебные расходы. — Он протянул бумагу и перо.
Великий Ф. С. Диббен.
Это было возмутительное требование. На совещании! Не опускаясь до препирательств, Вернон продолжал разбор. Это тоже было из Фрэнка, из той же статьи.
— У нас тысяча девятьсот девяносто шестой. Если вы хотите сказать «надо», не пишите «надобно».
Вернон был несколько разочарован тем, что на выручку Диббену пришла Молли. Ну конечно! Молли и Фрэнк. Мог бы и догадаться. Она дергала Вернона за рукав рубашки, она воспользовалась личными связями с редактором, чтобы защитить интересы действующего любовника. Она наклонилась и зашептала Вернону на ухо:
— Милый, он задолжался. Нам нужны эти деньги. Мы хотим обзавестись прелестной квартиркой на Рю-де-Сен.
Действительно, прекрасная женщина, и устоять перед ней всегда было невозможно, особенно после того, как она научила его жарить порчини.
— Хорошо. Только быстро. Нам надо продолжать.
— В двух местах, — сказал Фрэнк. — Наверху и внизу.
Вернон дважды написал: В. Т. Холлидей, главный редактор, на что ушло, казалось, полчаса. Покончив с этим, он вернулся к обзору. Молли закатывала ему рукав, но спросить: зачем? — значило опять отвлечься. Диббен тоже продолжал торчать у стола. Ему сейчас не до них. Еще о многом надо сказать. Сердце у него зачастило, он перешел на возвышенный оракульский тон:
— Теперь о Ближнем Востоке. Наша газета известна своей проарабской позицией. Тем не менее мы будем и впредь бесстрашно обличать жестокости, э-э, творимые обеими сторонами…
Вернон никому не рассказал бы о жгучей боли в верхней части руки и о том, что до него стало доходить, хотя и смутно, где он на самом деле находится, и что было в его шампанском, и кто эти его визитеры.
Однако речь свою он прервал, на мгновение умолк, а потом пробормотал благоговейно:
— Контрход.
