Амулет мертвеца полностью

— Боюсь я за них, — вдруг сказал Черняков, доставая серебряный портсигар, — вот нехорошо на сердце. Как тянет что. Ну да теперь они сами по себе. Не курите? Правильно делаете. А вы не из Москвы родом? Наших-то я, кажется, неплохо знаю, хотя мне, старику, где всех упомнить. Уж в крематорий пора.

Стариком, однако же, он, загорелый, темноволосый, со смелым угловатым лицом, не казался вовсе, прибеднялся перед Майей, подумал Василь. Вон и серые глаза в морщинках смеются. Ревность зашевелилась, положим, под ключицей, но он себя тоже не в карты проиграл, ответил:

— Год назад перевели сюда из Красноярска. На новый Дуглас-три.

— Хорошие птицы. Сибирь? Красота. И где сколько оттрубили?

— Четыре года на Гэ-два, вторым пилотом.

— Грузовики? Мое почтение! В любую погоду на любую полосу, как на войне. Вы подумайте, я, может, вас к себе в полярную авиацию сосватаю. Нам, неженкам московским, молодые сибиряки вот как нужны. А что, оклад хороший, наградами не обходят, да и девушкам нравимся…

Он необидно лукаво перевел взгляд с него на Майю.

Знал бы Василь, как аукнется знакомство.

Когда экипаж Леваневского пропал, Василь с Борькой надрались в сопли. Искали, не легче найти иголку в степи, но летали и слушали эфир, долго и мучительно безответно. Оптимистичные заметки с мнениями летчиков «не могли упасть такие опытные пилоты, сели на вынужденную», слухи про какие-то последние, тающие в эфире радиограммы… про диверсию шушукались, не без того.

Газеты замолкали, заметки пропали, новые темы и новые подвиги, новые оглушительные разоблачения тех, в кого верили больше чем в себя. Не до того.

Василь понял, что не найдут, с первым снегом. Еще надеялся. Все надеялись, наверное, хоть чуть-чуть.

Черняков приехал к нему в декабре. Черная эмка тормознула в свежем снегу. Высокая фигура в шинели и синей фуражке поднялась на крыльцо и постучала.

Не иначе, знал, когда Василь дома и один. Принес бутылку армянского коньяку, и сразу сказал удивленному немало второму пилоту:

— Есть важный разговор, сугубо между нами. Сервируете угощение?

И рядом с пузатенькой бутылкой, полной золотистой влаги, положил несколько консервных банок.

Василь поправил воротничок спешно натянутой рубахи, сказал неожиданно для себя, как старорежимный официант:

— Один момент! — и поспешил за хозяйскими рюмками.

За встречу, под американские сардины, потом за воздушный флот, под паюсную икру.

Не чокаясь, выпили за погибший экипаж «Академии».

И тогда Черняков отставил рюмку и сказал:

— Василий Алексеич. Вы ж понимаете, так закончиться не должно. Новейшая машина, экипаж из лучших. И афронт. Международный позор. Нам, конечно, соболезнуют, кивают, по плечику хлопают, а сами делают выводы. И авиация у них убогая, и пилоты… рвань. Замахнулись на рубль, ударить и не копейку не могут.

— Нну… не совсем такими словами…

— Но именно так и думал, — подхватил Черняков. Не пьян, только глаза заблестели ярче и жесты стали резче: — И наверху, поверьте, отличнейше это понимают. Да, Чкалов, Громов, молодцы, герои. Без зависти, с восхищением говорю. Но летали-то по сути на тихоходных планерах с мотором, никакой практической военной и транспортной пользы, рекорд ради рекорда. Сигизмунд попробовал, рванул тягу не по себе. Память добрая.

Но доказать и показать мы должны. Без шума. Теперь… — он махнул рукой куда-то вверх, — никаких праздников, газет, шумихи, выходим в международный эфир только когда долетим. Вот тогда аврал, слава, сенсация, русские всех надули… нравится идея?

— Нравится, — честно сказал Василь, — но причем тут я?

— Нужен мне хороший, не гонористый второй пилот с опытом северных полетов на тяжелой четырехмоторной машине. Надежный. И не болтун. И не так чтоб известный публике. Ты подошел отлично. Да еще… она, понимаешь, о тебе отзывалась хорошо.

Он сам, похоже, не заметил как перешел на ты.

— Вы… ее знаете… близко? — не выдержал Василь.

— А, понимаю. Нет, не близко. Зря не ревнуй, ничего такого меж нами не было. Да ее, думаю, никто по-настоящему близко не знает. Одни слухи. Но мне она пару раз серьезно помогла. Из беды выручила. Ладно, не в том суть. Смотри, согласишься, назад дороги нет. Если не хочешь, никто тебя в трусо…

— Согласен! — сказал Василь. — Сами же говорили, слава, награды, девушки… паек вон, какой богатый! А?

— Паек богатый, — засмеялся Черняков, — да жизнь короткая.

— А мне длинную жить скучно, — ответил Василь.

Перебрался на закрытую для посторонних подмосковную базу Василь через неделю — заехала все та же черная эмка, вещи он собрал давно. Жаль, не придется отметить новый, тридцать восьмой год с Майей. Впрочем, она, только услышав о важной служебной командировке, кивнула и сказала:

— Вернись с победой, так говорят? Под крылом иль на крыле… Не надо, не говори больше, еще выдашь какую государственную тайну. Лучше обними меня.