— Покуда не знаю, а вот Анга пошаманит, тогда все знать буду. Когда люди ссорятся и обманывают друг друга, всегда амба какой-нибудь виноват, — торжествующе произнес Иван и, оглядев подавленных, притихших гольдов, спокойно уселся на кан. — Бывает же, что черту охота поссорить между собой людей, — продолжал он. — Камлать надо, а не ссориться. Гонять его всем, дружно!
Бердышов хорошо знал гольдов. Видя, что они поддались, он воспользовался их смятением и стал втолковывать, что никто из русских не мог взять добычи из ловушки.
— Надо было сразу ко мне идти, мы бы с Ангой пошаманили и все бы узнали.
Гольды стали переглядываться между собой многозначительно. Многие из них не верили Ивану: как-то трудно было допустить, что соболя стащил черт. Все продолжали подозревать в краже Барабанова, которого хорошо знали по следам старых лыж Ивана, однако удобный миг для спора с Бердышовым был упущен. Никто более не решался оспаривать его слов, тем более что он так хорошо обвинил во всех людских бедах черта.
Этого-то и надо было Ивану.
— А что же вы поздно хватились? Да если бы я узнал, что кто-нибудь из наших украл соболя, я сам бы его застрелил. Но и ты, Писотька, вели отдать мою добычу, а не отдашь — беда будет. — И Бердышов, не говоря лишнего слова, нахлобучив шапку, поднялся и стал надевать ружье.
Угроза подействовала на мылкинцев. Они повскакивали с канов и принялись уговаривать Ивана еще погостить в Мылках. Дандачуй, сын Писотьки, плечистый толстогубый парень, не на шутку перепугавшись, сбегал в амбар и принес оттуда закоченелого соболя. Писотька, заискивающе улыбаясь, отдал его Ивану.
— Ну, давно бы так, — улыбнулся Иван и, возвратив зверька Писотьке, попросил отдать его работникам, чтобы они сняли шкурку.
Потом Иван разделся, показывая этим, что идет на примирение, прощает вора и хочет погостить у хозяина.
На столиках появилась водка. Бердышова взяли под руки и усадили на почетное место. Гольды тесно окружили его.
— Мы не знали, что это твоя ловушка, — говорили они, — твою бы мы не тронули.
— Ты хороший человек, мы на тебя не сердимся…
— Кушай, Ванча, не будем ссориться, — угощал Писотька.
Иван опять стал объяснять, что невод русские отняли за то, что у них взяли сено, а что накосить его и привезти стоило больших трудов, что скот переселенцев кормится травой.
— А зачем скот? — с любопытством спросил Улугу.
Иван рассказал, как и зачем доят коров.
— Мы не знали, — кротко ответили гольды.
— А зачем молоко? — спросил Дандачуй. — Пусть живут без скота, едят рыбу.
Но всем остальным гольдам очень хотелось поехать в Уральское и посмотреть, как это женщины доят зверей и не боятся. Видно было, что гольды уже не сердятся.
— Нам теперь плохо стало, — жаловался Денгура, со свистом потягивая водку из чашечки. — Мы, старики, стали никому не нужны. Эх, в старое-то время в нашей деревне весело было! А теперь нас всякий обидит, — всхлипнул бывший староста и размазал заскорузлыми пальцами слезы, катившиеся по морщинам.
Он хотел было помянуть Ивану о своих охотничьих угодьях под Косогорной, где Иван промышляет без спросу, но смирился. «Тайга большая, всем места хватит», — подумал он и смолчал.
Бердышов стал уговаривать Денгуру мириться с бельговскими и принять у них выкуп за украденную жену.
— Чего тебе сердиться! Теперь пора уж все позабыть. Гапчи и его отец Хогота пир тебе устроят, целую неделю все бы гуляли, — соблазнял он старика. — Я сам с Ангой приеду. Хогота медведя выкормил. Если ты примиришься с ним, для тебя заколют зверя, всю вашу деревню пригласят. Знай гуляй!
Денгура еще упирался, важничал и поминал нанесенные ему обиды, зато другие старики глотали слюнки, представляя себе угощение из мяса молодого медведя. Все начали уговаривать Денгуру мириться.
— Конечно, что же зря ссориться? — поддакивали они Ивану.
Ко всеобщему удовольствию, Денгуру уломали, и Бердышов взялся быть посредником при замирении. Как только окончится зимний промысел, он обещал съездить в Бельго и сговориться о мировой.
— Какой ты хороший человек! — хвалили гольды Бердышова. — Мы тебя, оказывается, совсем не знали.
— Однако, все-таки и на меня сердились? — посмеиваясь, спрашивал Иван. — Знаться со мной не хотели. Помнишь, как мы с тобой в тайге встретились? — обратился Иван к Улугу. — Я тебе кричу: «Иди сюда!», а ты только отмахнулся рукой да в чащу.
Гольды засмеялись.
— Это было, — согласились они. — Маленько, конечно, сердились.
— Шибко не сердились, а маленько-то было, — подтвердил Денгура.
— За одно меня с бельговскими считали, я уже догадался, — продолжал Иван. — А ведь я про вас все время вспоминал. «Что, — думаю, — никого из них нет, не приезжает никто ни ко мне, ни к Анге?» Ну, догадался, что осерчали. Ну, да не беда, теперь как-нибудь станем жить дружно.
Погода разыгралась. Ветер налетал на крышу фанзы с такой силой, словно на нее низвергался водопад. Наступали сумерки, и Бердышов решил остаться ночевать в Мылках, надеясь окончательно упрочить этим дружбу с гольдами, а заодно кое-что выспросить про Дыгена.
Денгура, желая уважить Ивана, стал звать его и всех стариков к себе.
