— Меня архиерею показывали, говорили, что я правдиво живу, — сказал Айдамбо, возвратившись домой, жене, — а я ведь обманываю. Почему ты не сказала мне, что не надо шаманить?
— Ну, поезжай тогда, Алеша, и окажи все попу.
— Конечно, поеду.
Но Айдамбо не ехал, ожидая, когда уберется архиерей, чтобы не при нем каяться.
Узнав, что поп проводил гостя, Айдамбо собрался к нему.
— И ты со мной поезжай, — попросил он Дельдику.
Супруги приехали в Мылки.
— Я, батюска, опять грех делал. Перед охотой саманил.
— Что такое? — густо и гневно спросил священник.
Айдамбо и его жена смутились. Дельдика, стоявшая у двери, стала трясти и качать сына, хотя он и не плакал.
— Перед охотой саманил, — пробормотал Айдамбо.
— Опять идолам молился! Ах ты, окаянный!
Дело кончилось тем, что поп опять заставил Айдамбо ловить соболей. Хотя он понимал в душе, что теряет меру, именем бога забирая столько мехов у простодушного прихожанина, но удержаться не мог — уж больно хороши были соболя и уж очень прост, до глупости предан и доверчив был Айдамбо.
Айдамбо и Дельдика приехали домой. Они застали там Савоську, вернувшегося из поездки.
Савоська на обратном пути заезжал в Мылки к Покпе и сговорился с ним идти на охоту. Они звали с собой и Айдамбо. Но тот решительно отказался.
Айдамбо получил у Савоськи порох, свинец. Ему нравилось в доме Бердышова. Савоська привез множество разных мехов. На полках разложены товары.
— На охоту один пойдешь? — спросил Савоська.
— Да.
— А шаманить опять будешь?
Айдамбо опустил голову.
— Ну, будешь или нет?
— Буду, — признался Айдамбо. Он вспомнил, что врать нельзя.
— Ты что-то печальный. Поп штраф наложил? Ловко он с тебя гребет!
— Купец жену и ребенка обижает. А поп никогда не трогает, — глянув строго и неприязненно, ответил гольд.
— Обманщики все время умней становятся.
— Да, конечно, так, — покорно ответил Айдамбо.
— А ты с охоты придешь, опять попу признаешься, что шаманил?
— Конечно, признаюсь.
— А ты обмани его, скажи, что не шаманил. Что он тогда делать будет? У-ух! Где он соболей возьмет?
— Нет, я не могу так. Только правду могу ему сказать.
— Ну и дурак! — рассердился Савоська. — Всегда будешь виноват и будешь думать, что хуже всех. Разве ты не понимаешь, что поп сам грешен? Он тебя обманывает. Давай пойдем вместе, я буду шаманить за тебя, а ты молчи.
— Нет, я на это не согласен. Это тоже обман. Отец меня ругает, что я дурак, но я только по закону могу правильно отвечать, — стоял на своем Айдамбо.
При этом разговоре присутствовал Тимошка Силин.
— Так они будут без конца с тебя меха тянуть. Этак жить на свете нельзя, сам сдохнешь и семью по миру пустишь. Это по-нашему называется — у попа была собака, он ее любил…
— Его, конесно, собака! — отвечал Айдамбо.
Вася Кузнецов за последний год заметно вырос и становился видным пареньком. Ему шел пятнадцатый год. Зимой не ленился он бегать на лыжах за десять верст, через Амур в Экки, к телеграфисту Сергею Вихлянцеву. Тот с увлечением учил его всему, что знал сам.
В семье Вася научился трудиться. Отец мог построить дом, отковать сошники, сделать ручную мельницу, связать невод, убить зверя, снять кожу с него и выделать ее, сшить из нее обувь или хомут. Люди из «образованного» общества, проезжающие мимо Уральского на пароходе и снисходительно рассматривающие избы и росчисти новоселов, не смогли бы сделать и сотой доли того, что делал Егор. Выброшенные на берег, они оказались бы дикарями и варварами или нищими и попрошайками. У них были знания, которых не было у Егора, и он считал себя темным, а их уважал. Но у Егора были знания и навыки, которых не было у них, о которых они даже понятия не имели.
Вася умел сшить хомут, унты, умел убить зверя или бычка, охотиться на белку, понимал, как строить дом, руки его становились все умелей, ум развивался. В труде он постигал, что означает усталость отца, заботы матери. Он приучался любить животных, птиц, пашню. В такой жизни все любопытно, каждое дело становится школой и заменяет те раздражающие зрелища и книги, без которых скучает и находит жизнь свою пустой городской подросток. Такая жизнь занимает ум и руки куда сильней, чем книги про то, как работает, живет и страдает русский мужичок.
Мать учила не подглядывать, не подслушивать, не смеяться над хромым, больным, слабым, поклониться вежливо старшим, войдя в дом, снять картуз или шапку, перекреститься на иконы, драла уши за скверное слово, хвалила за удаль, за подмогу.
За вранье или за ябеду отец давал по затылку, а дед драл за уши.
— Васька, ты молодец, ты все можешь, если постараешься, — говорила мать, и Ваське хотелось сделать так, как она желает, показать ей, что он именно таков.
А если Наталья хотела возбудить гордость в ком-нибудь из сыновей, то говорила с досадой: «Ты дурак, не способен на такое дело».
