— Иван — ублюдок, наверное, даже не русский, а какой-нибудь гольд! — твердил Гао. — Говорит по-гольдски, пронюхал про общество торговцев, всегда издевается. Он сбивает цены, рушит влияние. Не будь его, гольдов можно было запугать, как в других местах. Надо хорошо жить с русскими, а гольдов запугивать, внушать им, что русская власть скоро окончится. И тогда они будут покорны от всей души, охотно на коленки станут перед купцом падать, а не нехотя… Но там, где Иван, гольд сам не свой. — Дорого бы дал Гао, чтобы убрать Бердышова и дружно зажить с остальными русскими!
В фанзу вошли нарядные гольдки — Тадянака и ее подруги, жены должников Гао. Они работали в эти дни в доме купцов. Их мужья были на охоте. Гольдки готовили кушанья, мыли посуду, а по вечерам оставались с гостями.
Тадянака, толстая и белолицая, с черными маслянистыми глазами чуть навыкате, всем нравилась.
— Эй, Тадяна!.. Вот она, толстая дура! Как свинья! — сказал Гао-младший.
Не понимая китайской речи, Тадянака улыбнулась.
— А теперь тебе надо добиться Айоги, — сказал Ян, обращаясь к Гао-младшему.
Тот умолк, лицо его стало серьезным.
Из своего угла поднялся Синдан. Он протянул палку с иероглифами.
— Вот я вырезал палку для наказания сына тунгуса. Когда Иван прислал товары на Горюн, я составил себе набор палок, таких же, как принято в нашем обществе. У меня есть палки: «Десять ударов», «Двадцать ударов», «Бить до крови». Так я учу дикарей грамоте. Хи-хи! Каждый из них клянется продавать соболей только мне… Теперь я вырезал палку с надписью: «Бить до костей». Вот она, поставь на ней наш знак.
«Горюн очень богатая река», — подумал Гао, ставя на палке знак общества и тонко улыбаясь.
Гао сам бы желал завладеть рекой Синдана или хотя бы получить право торговать на ней, не давая в том отчета обществу. Прежде на Амуре было самое лучшее место для торговли. Отец знал, где селиться. А теперь торговому дому Гао становилось тесно. Русские рыщут, ходят летом баркасы, Бердышов тут. Чужие речки доходней, так всегда казалось Гао… Известно, Горюн очень богатая река в крае, туда не заходят баркасы.
Предостеречь Синдана от кровавой расправы невыгодно. Обо всем узнают русские… Там у них друзья. Хорошо бы силой русских уничтожить Синдана!.. Но сейчас жестокостью Синдана надо запугать гольдов.
Гао улыбался, молча рассчитывал все в уме, словно разыгрывал сложную партию.
Да, пусть знак общества будет на палке маньчжура. Посмотрим, что получится. То, что сходит хозяевам речек на Имане, на Анюе и на Даубихе, сойдет ли на Горюне? Выгоды будут в любом случае, что бы ни случилось.
Богачи стали разъезжаться. Упряжки одномастных псов с красными кистями на головах, в цветных постромках — вожаки с дугами, колокольцами и бубенчиками — тянули широкие нарты.
— Все было прекрасно: и вкусные угощения и смазливые дикарки, — прощаясь, посмеивался Ян Суй над Гао Да-ляном. — Но женщины красивей Айоги ты никогда не найдешь. А она недоступна. Сколько бы ты ни искал наслаждения, ты не достигнешь красивейшей!
— Она будет моей! — вспыхнул Гао-младший.
Когда гости разъехались, старший брат поссорился с младшим.
— Я слышал, что ты хочешь сделать. Какое хвастовство! Знай меру, а то я возьму палку! Косу тебе выдеру, негодный! Хочешь, чтобы тебя убили? Чтобы стреляли дробью по нашим собакам? Я отправлю тебя в дальнюю лавку, и будешь там жить.
Вечером каждый из трех братьев думал о своем.
«Пусть общество чуждается русских. Все, что я говорил и делал, я должен был сказать и совершить. Пусть хвалят меня за ум. Я останусь их председателем, и они будут слушаться меня, — думал Гао Да-пу. — Быть первым среди них — не в этом счастье. Я не жду больших доходов, даже если гольды войдут в общество. Лишь кое-что это даст!»
Планы Гао были значительно обширней… Захват Горюна — пустяки! Гао замышлял действительно большое дело. Он желал по-настоящему разбогатеть. Он только опасался, не помешает ли Бердышов.
«Сколько бы мне ни стоило и как бы долго ни пришлось преследовать Айогу, но я добьюсь своего, — думал тем временем младший брат. — Нельзя терпеть насмешек! Я покажу, что любая женщина, если я захочу, станет моей».
«А как мы славно покушали за эту неделю!» — хлопая себя по животу, вспоминал толстяк Гао Да-лян и улыбался счастливо во все свое широкое, лоснящееся, жирное лицо.
Утром в Бельго прикатил на тройке софийский исправник Оломов. Лошади остановились около лавки. Из тарантаса вылез тучный мужчина огромного роста, с рыжими усами и багровым лицом.
— Ваше высокородие! Шибко холодно? — хлопотали купцы, помогая Оломову.
— Как уговаривались, привез тебе пороху и дроби, — пробасил исправник, входя в фанзу.
«Вот он куда вез такую тяжесть!» — подумал Тимошка Силин, приехавший ямщиком.
Малорослый мужик с трудом внес в лавку тяжелый тюк. Торговцы поспешно отвязывали ящички с дробью.
Они сняли с исправника доху, почистили его валеные сапоги. На столе появился коньяк. Гао достал консервы.
— Только хлеба сегодня нету. Если бы знали, что ваше высокородие приедет, мы бы самый лучший хлеб испекли… Сейчас только пампушки есть.
