— Становись вот здесь, бери тяпку, давай вместе. Ну, враз! — сказал Егорка. — Да в другой раз целого максуна не съедай перед работой. А то полпуда умял.
Улугу, икая, взялся за тяпку.
— Моя думал, спай буду!
Гольд стал рубить тяпкой свою землю. И с первого же удара, после того как тяпка опустилась, ему стало полегче. Труднее всего было, оказывается, приступить к делу.
Раз за разом тяпка рубила землю. Улугу был сильный человек и работать умел, он уже помогал Егору. Как-то незаметно расчистили порядочный участок земли. И вдруг Улугу с радостью подумал, что теперь-то у него будет свой огород, морковь, капуста, тыква.
Бывая в Уральском, он любил смотреть, как работают на огороде, как садят весной, убирают осенью, сам копал картошку, учился жать хлеб и пахать сохой.
Ему было жарко и тяжело. Он спустился к озеру, сел у воды на корточки, пил горстью и мочил лицо.
— Маленько талы поел! — жаловался он, возвратясь.
Земля становилась мягче. Егору показалось, что она тут была когда-то взрыхлена. «Неужели тут когда-то запашка была?» — подумал он.
— У людей росчистей нет, землю из-под тайги выдирают, а у тебя такое место…
Гольд надсаживался, вскапывая лопатой землю на полянке.
— Комья-то разбивай, секи корни. Своя работа стоит, а на тебя приходится работать! Нечистый бы тебя побрал с этим огородом! Ты думаешь, мне больно надо работать на тебя? Вот плюну и уеду!
— Егорка, не надо! — умоляюще сказал гольд. — Не надо!..
Мужик нашел в земле позеленевший медный крест.
— Это что такое? — разгибаясь, спросил он гольда.
Улугу снял шляпу и вытер ею уши, шею и голову.
— Тебе где взял? Черт не знай! Наши старики говорят — тут раньше русский жил, землю копал. Гришку знаешь? У него баба была, померла которая, у нее дедушка был русский.
Егор помнил рассказы Маркешки Хабарова о том, что у русских на Амуре были городки и заимки. Сейчас, видя взрыхленную землю, почувствовал он, как это было давно, и подумал, что если и нынче жить здесь трудно, то чего же стоило в то время окорениться!
— Что за неведомый человек, который оставил тут крест?
— Егорка! — со страхом спросил Улугу. — Крест нашел, так нас теперь отсюда гоняют?
— Нет, что ты… На что нам!
Кузнецов нашел осколки чашки и бревно ушедшего в землю сруба.
Улугу глазам не верил, смотря, как Егор разметает кустарник. Никогда не думал Улугушка, что рядом с его юртой под лесом может быть такая хорошая пашня.
— Ловко мы с тобой, Егорка, работали!
— Только огород надо огородить, а то твои собаки все разгребут. Он потому и называется огород, что должен быть огорожен. Да смотри завтра с утра талы не наедайся!
Улугу был доволен, но его тревожили некоторые сомнения.
Вечером к Улугу собрались соседи. Все хвалили Егора и удивлялись, что так много вскопано земли. Кузнецову показалось, что Улугушке завидуют.
«А попробуй запахать у них, тоже станут плакать, — подумал Егор, сидя на кане и ожидая ужина. — Настанет осень, вырастет у него на огороде морковь, картошка, капуста, табаку ему насадим, а у остальных ничего не будет. Но зависть свое возьмет. На другой год все возьмутся за мотыгу».
Сын Писотьки, толстогубый Данда, любезно улыбаясь, разговаривал с Улугу. Тот тоже улыбался, но глаза его смотрели зло. Егор не понимал их речи.
Торговец Данда говорил:
— Если ты, Улугу, не отдашь мне соболей, которых поймал весной, то мы у тебя весь огород затопчем. Я всегда найду, как расправиться. Лучше слушайся меня. Не жди хорошего от огорода. А если нажалуешься на меня русскому, я скажу, что ты лжешь. Богатому поверят, а тебе нет.
Но Улугу и не думал жаловаться.
— Только попробуй тронуть мой огород! — сказал он. — Да русские тебя знают, им известно, что ты тайно подговариваешь народ против них.
Данда опешил.
Когда все ушли, Улугу сказал Егору, что Данда хочет разорить у него огород.
— Это он только пугает, — сказал Кузнецов, не допускавший мысли, что даже у Данды может подняться рука на такое дело, когда столько труда вкладывают люди в этот огород.
Ночью Егор спал крепко. Под утро слушал, как с надсадой завыла собака.
«Солнце скоро взойдет», — подумал Егор, поднялся и разбудил Улугу.
Собаки выли по всему стойбищу, уставив морды на восток. Чуть светало.
Улугу сидел на кане, морща лоб. Проснувшись, он с отрадой подумал, что у него теперь, как у Егорки, свой огород. «Огород-то сделали, а может, уходить отсюда придется!»
Две молодые собаки: Кадабуду — пегая с белыми торчащими ушами и Путяка — пегая с черной спиной, обе крепкие, как шарики, коротконогие и тупомордые, яростно ласкались к Улугу, лезли на кан, вставали на задние лапы и, высунув языки, восторженно любовались хозяином.
Приехал сын Улугу — худенький розовощекий парень; он поглядывал на Егора с застенчивой улыбкой. Парень привез с соседнего озера уток и охапки сухого белого камыша матери и сестрам, чтобы плели циновки.
Гохча щипала и потрошила уток, резала на мелкие куски и пригоршнями валила в котел.
Улугу недовольно отмахивался от собак. Он хотел, чтобы Егор поговорил с ним и рассеял его неприятные думы.
— Ну, ты опять недоволен? — спросил Егор. — Ну, чего опять неладно?
