Он был теперь старостой.
— Крестьянина твоей волости обидели. Морда били.
— Кто посмел? Кого? Не Ваньку ли Бердышова?
— Нет, Ваньку Бердышова пока еще не били. Меня маленько били, — сказал Савоська.
Все захохотали. Савоська продолжал, смеясь сквозь слезы:
— Маньчжур прямо так оскорбляет, в морду ударил, потом говорил, русский старшина плохой, а будто у них своя старшина есть.
— Ты не врешь?
— Говорил; русский старшина ленивый, на Горюн не ездит, гольдов не защищает.
И под тем предлогом, что все это якобы говорил какой-то маньчжур, Савоська выложил Родиону все, что сам думал про него.
— Че, пороть не будешь?
— Кого пороть-то?
— Да Синдана!
— Нет, ты, поди, так ему отплатил.
— Ну ладно, — согласился Савоська. — Конечно, отплатил. Все отдал!
— Вы прогнали только его?
— Ты на Горюн ехал, почему не позвал нас с собой? — спрашивал Котяй у Бердышова.
— Я нарочно протоками пробрался. Думал, ты уж там, а если в деревне останавливаться, так разъедемся.
Родион позвал гостей к себе. Васька, проходя деревней, радовался: колодцы, журавли, на огородах зелень, грядки. Дома строены тесно, в деревне много скота, коней — во всем была радость для Васьки. Вот как у русских-то!
— А садочки-то, садочки, не то что у нас на Додьге!
— Это наши бабы-девки высадили из тайги сирень, акацию, яблоню, рябину, — говорил Родион. — Ведь мы тамбовские, у нас на родине сады большие, яблоки растут. Вот и сюда пришли — желают, чтобы и здесь все было, как на старых местах.
В избе у Родиона чисто. Пол крашен и выстлан половиками, цветные пологи, огромная печь, зеркало. Горит керосиновая лампа, вокруг стекла во множестве вьется гнус, хотя окна и двери плотно закрыты.
Петровна накрыла на стол. Чистая скатерть, посуда, ложки, самовар — после гольдских деревень все было чуть ли не в диковинку: приятно посмотреть. Повеяло домашним бабьим обиходом. Васька глядел на Петровну, как на родную мать.
На столе появились щи, каша, пшеничный хлеб, свежие огурцы и редька — все свое, привычное. Казалось, вкусней не было еды на свете.
— А мяса нынче нет. Ледник пустой, — рассказывал Родион. — Я эту зиму не охотился и совсем оголодал. Лоси куда-то ушли, а бегать за ними некогда — свадьбы играли… У нас говорят — лосей Спирька всех перебил. Лосиная Смерть. Он, дурак, ради хвастовства не жалеет зверя. Да у меня нынче весной коня медведь задрал, а жеребенок еще малый. Я до того дошел, что, как ваш китаец, сначала с Митькой тянул соху, а потом у Овчинникова коня взял. Он все не уступал, да делать нечего. Зимой придется отдавать соболями.
— Так что, тебе богатство впрок не пошло? — спросил Иван.
— Богатство! Я начальству сколько выпоил. Да еще вдвойне своего доложил. Но я не жалуюсь. Хотя и хватило меня нынче морозцем, но тут не старые места — живо отойду. Ну, Иван, давай выпьем! — Родион разливал водку. — А тебе, Васька, еще рано.
— Пошто рано? — воскликнул Иван. — У нас в Забайкалье с шести лет напиваются. А грудным младенцам бабы нажуют хлеба, намочат в водке и сунут в рот, чтобы не орали. Те лежат-посасывают… Налей ему рюмку.
Васька выпил. Вино ударило в голову. Он снова вспомнил дикую реку, зеленые тучи мошек, завалы колодника, грохот перекатов и приятно ощутил, что сидит в чистоте и удобствах. Подъезжая к Тамбовке, он выкупался вместе с Иваном и Ильей и надел чистую рубаху.
— Давай, ребята, еще! — налил Иван.
— Ну, твое здоровье! — чокнулся Савоська.
Двери распахнулись.
— Дяденька! — вбегая, воскликнула Дуняша.
Иван уж давно ожидал этого мига.
Высокая, тонкая в поясе, гибкая, разрумянившаяся, она замерла, завидя гостей. Следом вбежали другие девушки. Дуня села на лавку и мгновенно приняла вид серьезный. Пушистые темные брови ее дрожали, выдавая волнение. Девки стали подсаживаться к ней, и вскоре их набралась полная лавка.
— Паря Родион, как у тебя племянница похорошела, — сказал Бердышов. — Это что такое? — подмигнул он ей. — И волосы потемнели? Были как лен, а стали черные.
Дуняша зарделась и приосанилась. Ей приятно было слышать такие похвалы при Илюшке. Дуня уже всем разнесла, что приехал первый красавец на Амуре, и ее подруги бегали к Шишкиным под дверь и под окна. Глаза их сверкали, оглядывая Илью.
Илья подтянулся, приободрился. В голове его шумело от вина и оттого, что девки смотрят.
— Ну-ка, Илья, сказани им чего-нибудь, — молвил Иван, видя, что Дуняша с него глаз не сводит.
Илье и самому хотелось что-нибудь сказать, но он сразу ничего не мог придумать.
Иван ел с жадностью. Искоса глядя на Дуню, он снова воскликнул, не в силах сдержать восторга:
— Шибко похорошела! Щеки-то! А говорят, на Амуре яблок нет!
— А Танюшу давно видели? — спросила Дуня.
— Мы давно из дому, — сказал Иван.
— Уехала ее подружка дорогая, — молвила Петровна.
Девки, видимо, нагляделись. Дуня подтолкнула локтем черноглазую Нюрку Овчинникову. Сорвавшись с места, она распахнула дверь, и все гурьбой посыпались за ней на улицу.
— Вот бешеные, — покачала головой Петровна.
