Старый Покпа был потрясен и смущен, завидя сына в таком наряде, как у попа. Пение хора, колокольный звон, золотые одежды, общая обстановка торжества окончательно сломили старика. Когда по рядам пошли собирать на храм и все вынимали деньги и даже Сашка-китаец, прослезившись, положил на блюдо двугривенный и, втянув голову в плечи, стоял всхлипывая, Покпа заволновался еще сильней. Он пошарил в мешочке у пояса, там ничего не было подходящего. Покпа снял серебряный браслет с руки и положил на тарелку. Незнакомая сильная радость охватила его. Он был сейчас заодно со всем этим разным, но сбитым церковью в одну толпу, одинаково чувствующим общую силу и торжество народом.
После службы Покпа подошел к священнику.
– Крести меня, – попросил он.
«Вот когда я тебя, поганца, пронял», – подумал поп.
Гао Да-пу подошел к начальству.
– Наша тоже хочу деньги давай, – сказал он. – Моя шибко хочу крестица.
К ужасу Айдамбо, который все видел и слышал, Гао при попах и чиновниках пожертвовал на храм двести рублей.
– А ты мне говорил, что больше хочешь дать! – как бы с неподдельным удивлением воскликнул Иван. – Нехорошо, паря! Креститься хочешь, а денег жалко.
В толпе заулыбались.
– Ваша пошути, пошути! – с достоинством ответил Гао. Богатырь поп молча и серьезно смотрел на него. Он знал, какой это ловкач и в какой кабале держит он всю округу.
– Гао большие деньги дает на церковь! – удивлялись гольды. – Батьке деньги дает.
– Ну, тогда придется и мне тоже, – сказал Бердышов.
Он положил на блюдо триста рублей.
– Иначе нельзя, – выходя на паперть, говорил он Барабанову. – Богу молиться, да на китайские деньги – куда годится! Пусть лучше на мои.
Новоселы и гольды гурьбой выходили на паперть.
– Че-то маленько пристал, хочу посидеть, – пожаловался Улугу, выбравшись из церкви. – Можно?
– Теперь можно, – ответил Силин.
– Черт не знай! Как русский не устает?
– А мы в бога верим. Стоим – веруем.
– Если бы молиться да ходить – тогда бы ниче!
– Это по-шамански – молиться да ходить! А вот ты говорил, что русский шестом толкаться не умеет. Шестом что! – усмехнулся Силин. – Ты попробуй заутреню выстоять. Я могу не шевельнувшись, как литой. Вот и называется, что русский стойкий!
Ослепляя народ блеском мундиров и эполет, по склону холма спускались чиновники. Оломов, в синем сюртуке, что-то бубнил, тыча пальцем на отдаленные хребты.
– Это будет не только церковь, – рассуждал Барсуков, – а как бы форпост колонизаторов. Она и строена из таких бревен, что не пробить ядру.
– Говорят, батюшка сам выбирал лесины и помогал таскать солдату.
– Да, мужик он хозяйственный.
Городские попы с интересом приглядывались к Гао.
– Азиат, но, видно, доброй души, – вполголоса говорил горбоносый толстый протоиерей с сизыми щеками и черной бородой. – С кротостью подношение его. Может быть обращен в христианство!
– Чуют, твари, что тут можно поживиться, – заметил Силин.
– Какая девушка, удивительной красоты! – сказал Барсуков, кивая на Дельдику. – Я обратил на нее внимание еще во время службы.
Оглядывая толпу, Дельдика кого-то искала.
– Да, да! Чудесная! Мохнатая, как японский цветок, как хризантема!..
Чиновники остановились.
– Какое-то влияние юга. Побьюсь об заклад, что в ней есть что-то малайское.
– Эка куда вы хватили! – отозвался Оломов.
– Моя приемная дочь, – сказал Бердышов. – Она подросла и стала как мохнатая курилка.
– Да, она хороша! В русском платье – сочетание необыкновенное.
Иван поманил Кальдуку.
– Вот ее родной отец.
Кальдука подобострастно кланялся и дрожал от страха. Барсуков через Ивана спросил его о предках:
Кальдука ответил, что дедушка брал жену с Сахалина – аинку.
– Как он узнал, кто у нас в роду? – спросил старик у Бердышова. – Я не потому ли такой маленький, спроси вот этого, который с бородой: он все, наверное, знает.
– Айны родственны туземцам южных морей, – рассуждал бородатый чиновник в очках.
– А спроси-ка его: в тайге у нас еще много зверей? – приставал Кальдука к Бердышову.
Вокруг чиновников собралась толпа. Илья слышал, что говорят о Дельдике.
– Ты, я слыхал, не хочешь ее выдавать за русского? – спрашивал Барсуков у Ивана.
– Ей свой нравится.
Дельдика заметила, что ею любуются. Она захотела обратить на себя еще больше внимания.
– Илюся! – позвала она.
Илья быстро шагнул к ней, но мимо шли девушки, его окликнула Дуняша.
– Эй, надвое разорвешься, – раздался Терешкин голос.
– А у тебя ни одной, – отозвался Илья.
Неожиданно для него вокруг засмеялись.
– Илья нашелся! Вот сказанул!
Все смеялись над Терешкой.
Толпа молодежи двигалась к роще. Золотисто-красный, чистый березовый лес стоял на молодом, поднявшемся из озера мысу.
Тут не было бурелома, на новой земле росло первое поколение берез. Деревья были стройны, молоды и не теснили друг друга. Чистая трава зеленела, как в мае.
Девушки вошли в рощу, обнявшись. Стояла немая тишина. Чувствовалось последнее осеннее тепло. Кругом все в цветах осени – яркое солнце, желтые листья, голубая вода и голубое небо.
– Терешка с Ильей сегодня драться будут, – поговаривали парни.
