– Старинный русский крест, – рассмотрев его, сказал Максимов. – Вот вам признак, что тут земля была обжита. А когда русские ушли, все заглохло. Теперь все приходится начинать сначала. Тут кругом жили русские. Обычно принято думать, что русская жизнь в крае была сосредоточена вблизи устья Зеи, там, где теперь Благовещенск, и выше, ближе к Забайкалью. Там, конечно, были главные городки, но и здесь, в низовьях, повсюду – на реке, и на озерах, и на Горюне, и на Амгуни – есть остатки селений, валы, заросшие лесом. Всюду, корчуя лес, переселенцы находят почву, рыхленную когда-то прежде. А туземцы в один голос говорят, что это жили лочи.
«Охотское море – старейшее русское море, – подумал Максимов. – Еще Петербурга не было, а уж Охотское море принадлежало России. Когда-нибудь ученые еще займутся этим, все узнают. Ерофей Хабаров умный был мужик и, видно, развил тут большие дела, а в России мало кто знает о его подвигах. Личностью какого-нибудь прохвоста Нессельроде официальные историки интересуются, изучают жизнь разных сиятельных бездельников, а подвиг русских на Амуре не изучен. А встарь народ шел в надежде на новую жизнь и сюда, и на Охотское побережье, и на нашу Аляску, уходил от притеснений и горя. Величина России – величина ее горя. Но будет время, что величина ее станет мерой счастья и радости».
– Завтра опять лес подсачивать[73] пойдем, – говорил Егор.
– И я с тобой, – сказал Максимов. – Хочу посмотреть, какое то место, где ты росчисть делать хочешь.
Максимов говорил крестьянам о значении исследований, о необходимости разведки месторождений золота, железа, меди. Он уверял, что всего этого здесь не меньше, чем на Урале, но нет людей, которые бы открывали.
Васька слушал внимательно и все запоминал. Он теперь мечтал сходить когда-нибудь в тайгу с экспедицией.
На Додьгу приехали на лодке, которая вытащена была у Кузнецовых на берег озера под релкой.
Когда проезжали устьем одной из проток, Александр Николаевич, сидевший на веслах загребным, заметил (в то время как Егор завернул корму к протоке), что вдали на возвышенном берегу видны соломенная крыша и зеленое поле. Белая крыша напоминала Максимову китайские фанзы.
– Кто же это там живет, Егор Кондратьевич? – обратился он к рулевому.
– А это у нас китаец тут поселился и росчисть делает.
Егор рассказал историю Сашки.
– Можем ли мы на обратном пути заехать к этому китайцу? – спросил Максимов.
– Пожалуй. Твоя воля, Александр Николаевич. А если не ждать нас, так дадим тебе лодку.
– Да нет уж, все вместе. Или поздно будет?
– Да нет, нынче погода, поди, переменится. Рано управимся.
– Да, похоже, что переменится погода.
Утро в тайге душное.
– Ноги гудят! – жаловался дед.
Максимов взял пробы песков на Додьге, а потом вернулся на стан. Вооружившись топором, он работал вместе с Кузнецовыми.
Час от часу парило сильней.
Крестьяне усердно работали топорами. Максимов видел, что их больше занимает новая земля, чем найденное золото.
Александр Николаевич любил поработать, размяться. Физическая работа – ему отдых. В Петербурге в те дни, когда жена отпускала прислугу, он с большим удовольствием помогал ей. На даче был у него огород.
Работа среди тайги, с переселенцами была не только удовлетворением. Он замечал, как Егор рубит дуб, а как липу, как какое дерево трещит, как поддается рубке, каков сок. Древесина, заболонь. Даже одной и той же породы деревья все отличались друг от друга, каждое росло, и жило, и умирало по-своему. Для исследователя, всю жизнь мечтающего о лесах, а живущего большую часть жизни в Петербурге, среди подлых чинуш и каменных домов, это наслаждение – стоять вот так, в лесу, мыслью о котором живешь всю жизнь, и действовать топором рядом с человеком из народа, у которого обо всем есть свое суждение: и о муравьях и о пнях, о дубе, акации, яблоне. Он говорит поясней любого петербургского ученого, какого-нибудь всеевропейского знатока российской флоры, автора книг о Сибири, человека с блеском и апломбом.
«Егор – сама мудрость народа, – думал Максимов. – Среди нашей бестолочи, малограмотности, угодничества в простом народе встретить такого Егорья-победоносца, как называет его мылкинский батюшка!»
Многое, что говорил Егор, следовало бы проверить. Максимов вспомнил, что ученые в Петербурге не раз спрашивали его, не известны ли ему в Сибири какие-либо знаменитые колдуны.
«Ищут колдунов, исследуют их методы, обосновывают научно, стараются проверить народные средства, а сами поносят и унижают русский народ, говорят, что он дик, темен, не способен к образованию и выше колдунов не может подняться без помощи варягов. А право, и мне стоит задуматься. Кузнецов уверяет, что хлеб на земле из-под березового леса лучше, белее».
– А что же китаец, ваш сосед, сеет?
– Да он и пшеницу, ячмень, бобы, овес, всего понемногу. Ярицу не сеет. Они ведь черной муки не признают.
– Да, они белую. А как же он за два года такую большую пашню распахал?
– Там и пашня и огород. Он третий год работает. Китайцы ведь старательный народ.
– Да, трудолюбивый.
– Славный народ, Александр Николаевич!
