— Это как сказать… Так-то оно так, — возразил он. — Но речь сейчас не о нас. Я говорю про сеньора.
И, обращаясь ко мне, прибавил:
— Если сеньор думает остаться, мы могли бы предложить хороший ночлег. Вот уже два года, как у нас свое торговое заведение; небольшое, правда, но какое есть… Не так ли?
Я охотно кивнул в знак согласия, направляясь за ними к их жалкой харчевне. Тем не менее поужинал я гораздо лучше, чем дома, наслаждаясь некоторыми проявлениями комфорта, которые в этой глуши походили на сон. Мои буржуа оказались удивительно приятными людьми, этакими чистенькими веселыми сибаритами, потому что и знать не знали, что такое настоящий труд.
После чашки отличного кофе они проводили меня к реке, и я подальше оттащил свою лодку, — когда вода в Паране становится красной и покрывается водоворотами, она за одну ночь поднимается на два метра. Оба снова посмотрели туда, где угадывалась темная масса реки.
— Вы хорошо делаете, что остаетесь, сеньор, — повторил мужчина. — Плыть через Тейукуаре в такую ночь, как сегодня, — дело нешуточное. Никто не в состоянии этого сделать… кроме моей жены.
Я резко повернулся к женщине, которая продолжала кокетливо теребить свой поясок.
— Вы проплыли ночью через Тейукуаре?!
— О да, сеньор!.. Но всего лишь раз… и без всякой охоты с моей стороны. Мы тогда оба были как сумасшедшие.
— Да как же вы справились с рекой? — удивился я.
— С рекой? — воскликнул мужчина. — Она в то время совсем обезумела. Сеньору знакомы рифы у острова Торо? Сейчас они наполовину торчат из воды. А тогда там ничего не было видно… Сплошная вода, которая с ревом проносилась над ними… Даже здесь было слышно. Да тогда все было иначе, сеньор! А вот вам и память о тех временах… Будьте добры, зажгите спичку.
Человек до колен приподнял штанину, и сзади на его икре я увидел глубокий шрам, пересеченный в нескольких местах твердыми серебристыми рубцами.
— Видели, сеньор? Память об этой ночи. Проклятый скат!
И тогда я вспомнил слышанную от кого-то историю о женщине, которая не переставая гребла целые сутки, чтобы спасти своего умирающего мужа. Значит, эта беленькая, холеная лавочница и была той женщиной?
— Да, сеньор, это была я, — рассмеялась она, заметив мое удивление. — Но сейчас я бы скорее умерла, чем решилась на подобное дело. Не те времена, сеньор; прежнего не вернешь!
— Где уж там! — подтвердил он. — Как вспомнишь… Мы были как одержимые! Неудачи и нищета здорово нас подгоняли… Не то, что сейчас!
Еще бы! Разве сейчас отважились бы они на это? Мне не хотелось ложиться спать, не узнав подробностей; и там, во мраке, у самой реки, которая смутно чернела у наших ног, медленно выходя из берегов, я услышал рассказ об этой ночной эпопее.
Обманутые рассказами о богатствах страны и быстро растратив в неосмотрительных сделках свои скромные сбережения, молодые супруги, как всякие неопытные переселенцы, оказались в один прекрасный день почти без гроша. Но в те годы им было все нипочем, и они приобрели на последние песо старую, рассохшуюся лодку, с трудом законопатили ее дыры и начали совершать регулярные рейсы вдоль побережья, скупая у местных жителей небольшие партии апельсинов, меда, такуару, солому, чтобы продать их затем на очередном базаре в Посадас. При этом они почти всегда оставались в убытке, ибо, не зная вначале капризов местного рынка, везли с собой несколько литров тростникового меда, когда накануне он появлялся в продаже целыми бочками, или пытались торговать апельсинами, когда на берегу от них рябило в глазах.
Это была тяжелая жизнь, где их на каждом шагу подстерегала неудача, но в те времена они думали лишь о том, как бы к рассвету добраться до Посадас и, быстро продав товар, вернуться вверх по реке, полагаясь лишь на силу собственных мускулов. Женщина всегда сопровождала своего мужа и гребла наравне с ним.
И вот в один из таких дней — это было 23 декабря — она сказала:
— Мы могли бы отвезти в Посадас наш табак и бананы. А на обратном пути захватим рождественских сладостей и разноцветных свечей. Послезавтра рождество, и мы легко продадим их у здешних торговцев.
— В Санта-Анне много не продашь; зато в Сан-Игнасио можно будет продать все, что останется, — ответил мужчина.
Итак, в тот же вечер они спустились до Посадас, рассчитывая еще до рассвета вернуться обратно.
А на Паране в это время начинался разлив, и ее мутные воды прибывали с каждой минутой. Когда в верховьях широким фронтом выпадают дожди, одна за другой исчезают тихие заводи, помогающие гребцу бороться против течения. Повсюду — куда ни кинешь взгляд — лишь стремительные потоки воды, которые скользят под уклон тяжелой монолитной массой.
Если издали ее сверкающая поверхность кажется вам гладкой и спокойной, то вблизи, у самого берега, она пенится, бурлит и вскипает темной рябью водоворотов.
